Вконтакте Facebook Twitter Лента RSS

Заговор против хрущева кто возглавил. Америка и заговор против хрущева

1 8 июня 1 957 года на заседание Президиума ЦК КПСС был вынесен вопрос о поездке членов Президиума на празднование 250-летия Ленинграда. Накануне во время одного из приемов Микоян шепнул Фурцевой, бывшей в те годы кандидатом в члены Президиума: «Они, — при этом, кивнув в сторону Маленкова и Кагановича, — прикрываясь вопросом о поездке в Ленинград, что-то хотят другое. Они, видимо, сговорились и поэтому требуют немедленно провести Президиум»

Как отпраздновать 250-летие Ленинграда?

Заседание Президиума ЦК 18 июня было собрано без согласования с Хрущевым по инициативе Молотова, Маленкова, Кагановича и присоединившихся к ним по некоторым позициям Шипилова, Сабурова, Первухина, Ворошилова и Булганина с предложением обсудить празднование 250-летия Ленинграда. Впоследствии, для того чтобы окончательно дискредитировать инициаторов этого заседания, пропагандистский аппарат ЦК КПСС навесит им ярлыки «сталинская гвардия», «антипартийная группа», которыми пестрели учебники по истории КПСС. Все это было сделано, чтобы придать подковерным кремлевским интригам высокое идейное звучание. Члены Президиума ЦК собрались в назначенный день и час. Неожиданно привычный ход ведения заседаний был нарушен. По предложению Маленкова Хрущев был отстранен от ведения заседания Президиума, поскольку далее было предложено обсудить именно его деятельность. Место председательствующего предложили Булганину. Первая фраза вновь назначенного председателя заседания не могла не повергнуть Никиту Сергеевича в изумление: «Товарищи, ну о чем тут говорить — все факты вы знаете. Невыносимо. Мы идем к катастрофе. Все стало решаться единолично. Мы вернулись в прежние времена».

На тебе, страна, героя

К 1957 году Никита Хрущев, год спустя после его исторического выступления на XX съезде КПСС с критикой сталинских репрессий, окончательно оформился в рафинированного коммунистического лидера, способного ораторствовать на обеде, рассказывать анекдоты, поучать, срывая при этом многочисленные аплодисменты. Кроме пяти классов начальной школы, у него не было законченного образования. Он не утруждал себя глубоким анализом цифр и фактов, а только «испущал идеи». Вершиной этого «глубокомыслия» стал лозунг «Догоним и перегоним Америку». Невооруженным глазом было видно, с каким трудом Хрущев придерживался текста написанных ему докладов. Но когда он отрывался от написанного, то поток слов уже нельзя было ничем остановить. И, как говаривали острые языки, в газету с его необъятным выступлением можно было бы завернуть и слона. Он был не лучше своих ближайших коллег по «сталинской гвардии». Как и для них, решающим в его карьере было искусство постоянного поддержания доверия и расположения Сталина, а уж в этом он в свои годы преуспел. Может быть, личная обида и мешала Дмитрию Шипилову быть достаточно объективным, но впоследствии он так вспоминал о Хрущеве: «Будущие историки и психологи с изумлением будут искать ответ на вопрос: откуда у малограмотного человека, глубоко захолустного по манерам и мышлению, оказалось столько тонкой изворотливости, двурушничества, иезуитства, вероломства, лицемерия, аморализма в достижении своих целей?» Сталинский стиль работы по руководству страной был предан анафеме, но то, что пришло на смену, и стилем назвать было трудно.

«И вдруг Булганин оказался в этой навозной куче»

Булганин не случайно оказался председательствующим на заседании Президиума. По иронии судьбы, кабинет Булганина уже во второй раз объединял заговорщиков. В первый раз это было в 1953 году, когда Хрущев готовил противостояние Берии. Спустя несколько лет, в 1957 году, в кабинете Булганина собирались почти те же высокопоставленные советские работники, но с иной задачей — снять Хрущева с поста Первого секретаря ЦК партии. Незадолго до произошедших событий, в начале июня 1957 года, Хрущев вместе с Булганиным были в Финляндии. Блестящий лицемер, Булганин хорошо играл роль преданного товарища, тщательно скрывая истинные намерения. Опыт конспирации, полученный еще в царские времена, и при советской власти был не лишним в борьбе за кремлевские посты. Раздосадованный сельскохозяйственник Никита позже в выступлении позволил себе следующую образность в адрес своего недавнего товарища: «И вдруг Булганин оказался в этой навозной куче». Маршал Жуков, хоть и принял сразу сторону Хрущева, выступил, однако, с критикой его деятельности. Он направил председательствующему Булганину записку: «Николай Александрович, предлагаю на этом обсуждение вопроса закончить. Объявить Хрущеву за нарушение коллективности руководства строгий выговор и пока все оставить по-старому, а дальше посмотрим». Но в этот день ходы были уже заранее расписаны и такой оборот там не был запланирован. Несмотря на то что Хрущев и выступил с раскаянием, большинством голосов (7:4) на заседании Президиума ЦК КПСС, 18 июня 1957 года он был смещен с поста Первого секретаря ЦК КПСС, и готовилось коллективное предложение на пленум по этому решению.

Спасение утопающего…

Тогда Хрущев заявил, что не согласен с этим решением, и вместе с Микояном потребовал собрать весь состав Президиума с приглашением секретарей ЦК. Утром 19 июня началось второе заседание Президиума ЦК КПСС. Призвав сторонников, Хрущеву удалось изменить соотношение сил в свою пользу (13 против 6). Но позиционная борьба группировок продолжалась. Дабы помешать взаимодействию противников Хрущева, по указанию председателя КГБ Серова у абонентов кремлевской АТС одновременно тайно были изменены номера телефонов секретной связи и активизировалось прослушивание их кабинетов. То, что летом 1957 года на стороне Хрущева оказался председатель КГБ при СМ СССР Серов, было не случайным. С Хрущевым его связывала совместная работа в Киеве. Именно Хрущев перетянул Серова в Москву.(Несомненно,это произошло не просто,как взаимное уважение.Думается была сделка.Серов уничтожил компроментирующие Хрущёва документы,взамен получил должность председателя КГБ-ред.ЕМВ ) Снятие Хрущева неизбежно повлекло бы за собой отставку его с поста председателя. Уже предлагалось поставить на эту должность или Булганина или Патоличева, но обязательно кого-то из партийных деятелей. Серову светила возможность повторить судьбу расстрелянных руководителей спецслужб: ведь он был известен как организатор исполнения приказа Сталина о депортации народов.

Последняя схватка

22 июня открыл свою работу незапланированный Пленум ЦК КПСС. Несмотря на кажущуюся победу, ситуация для Хрущева продолжала оставаться неоднозначной. В любой момент под влиянием эмоций все могло измениться. Особенно показательным в этом плане было первое выступление, сделанное для справки Сусловым. Информация была подготовлена им очень осторожно и осмотрительно и сопровождалась пространными рассуждениями о важности момента. Охарактеризовав в целом негативно Молотова, Маленкова, Кагановича и Шипилова, Суслов позволил себе некоторые критические замечания и в адрес самого Хрущева: «Конечно, у товарища Хрущева имеются недостатки, например известная резкость и горячность. Отдельные выступления его были без должной согласованности с Президиумом». Осторожность, а может быть, в какой-то мере и хитрость Суслова стала особенно заметна, когда он подчеркнул, что Президиум не принял окончательного решения, и завершил свое выступление славицей в адрес партии «и ее боевого штаба — Центрального Комитета». Как говорится — ни нашим, ни вашим. Сам Суслов при этом мог рассчитывать на высокое место при любых обстоятельствах. Но подобная неопределенность продолжалась недолго. Сразу после Суслова шло хорошо срежиссированное выступление Жукова, который и направил дискуссию в нужное для Хрущева русло. С пафосом он нанес заговорщикам смертельный удар: «Мы, товарищи, и наш народ носили их в своем сердце как знамя, верили им, в их чистоту и объективность, а на самом деле вы видите, насколько это «чистые» люди. Если бы только народ знал, что у них с пальцев капает невинная кровь, то он бы встречал их не аплодисментами, а камнями». И чтобы уже окончательно растравить сидящих в зале членов ЦК, Жуков вставил: «По их словам, якобы не исключено, что вслед за ворвавшимися в Президиум членами ЦК в Кремль могут ворваться танки, а Кремль может быть окружен войсками». И пленум забурлил… Мог ли предполагать тогда Жуков, что всего через четыре месяца с таким же неистовством в этом зале будут обсуждать и освобождать от должности его самого?

Сбежавший и примкнувший

Нигде ранее не рассказывалось о позиции на Президиуме ЦК будущего Генерального секретаря ЦК КПСС Л. Брежнева. В самый разгар дискуссии Брежнев вышел из зала и подошел к дежурившему у двери руководителю охраны: «У меня с сердцем плохо. Если будут спрашивать, скажи, что я уехал к врачу». А сам уехал на дачу. Он хорошо знал, что во время заседаний дежурила группа врачей от 4-го Управления Минздрава СССР, в том числе и его личный врач. Леонид Ильич или маневрировал, или попросту струсил и уклонился от участия в голосовании, чтобы не подставить себя. Из всех противников Хрущева особое место было только у Дмитрия Трофимовича Шипилова. Как полагал Никита, в придворных кремлевских интригах он был «свой». «Примкнувшим» его окрестили потому, что ни действиями, ни связями он к группе Молотова, Маленкова, Кагановича не принадлежал, но вместе с тем выступил с критикой методов работы Хрущева. В ходе дискуссии на Президиуме Шипилов образно заявил, что «Хрущев «надел валенки» Сталина и начал в них топать, осваивать их и чувствовать себя в них все увереннее. Он — знаток всех вопросов, он — докладчик на пленумах и совещаниях по всем вопросам. Промышленность ли, сельское ли хозяйство, международные ли дела, идеология — все решает он один. Причем неграмотно, неправильно». Обвинения в адрес Шипилова носили на Пленуме анекдотичный характер. Во время выступления Д. Полянского кто-то из зала обозвал Шипилова «пижончиком». «Да, это правильно! — поддержал Полянский. — Он ведет себя как пижончик и стиляга. Он на каждое заседание приходит в новом, сильно наглаженном костюме. А я так думаю, что кому-кому, а Шипилову на этот пленум можно прийти в старом, даже мятом костюме». Шипилов усмехнулся. Это заметил Хрущев и яростно проревел в зал: «Вот смотрите, Шипилов все время сидит и улыбается». В этот момент понятия слов «Шипилов» и «предатель» для Хрущева были тождественны. Заседание Президиума ЦК КПСС, начавшееся по известной русской поговорке «за здравие» с обсуждения празднования 250-летия Ленинграда, закончилось тем, что в результате дискуссии Пленум ЦК объявил заговорщиков «антипартийной группой» и выдворил их из состава высшего руководства партии, а спустя некоторое время — и из рядов коммунистов. Только Ворошилов и Булганин, принимавшие участие в заговоре, по счастливому стечению обстоятельств и с учетом их глубокого раскаяния, отделались легким испугом и сохранили свои посты, и то не надолго.

Владимир МУРУЗИН

Источник: «ФельдПочта»

http://mospravda.ru/politics/article/amerika_i_zagovor_protiv_Hrysheva

Сразу после того, как Первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев выдвинул лозунг "Догоним и перегоним Америку!", товарищи по партии предприняли попытку свергнуть его...

Так все связалось по датам, по событиям, произошедшим 55 лет назад. "После" - вовсе не значит "вследствие". Но есть и некая внутренняя связь: то, что потом официально назвали "экономическим волюнтаризмом" - произвольными решениями в хозяйственной практике, идущими вразрез с объективными условиями и научно обоснованными рекомендациями. Проще говоря - отсутствием реального взгляда на жизнь в стране, на возможности системы.

Реалистом был Ленин. Хотя он и говорил: "Когда мы победим в мировом масштабе, ...сделаем из золота общественные отхожие места..." Но когда речь шла о конкретике, об экономике, об Америке, тут он был трезв в оценках и в первую очередь полагался на... диверсионную деятельность.

"Лозунг "Догнать и перегнать Америку!" тоже не следует понимать буквально: всякий оптимизм должен быть разумным и иметь свои пределы, - предостерегал Ленин. - Догнать и перегнать Америку - это означает прежде всего необходимость возможно скорее и всяческими мерами подгноить, разложить, разрушить ее экономическое и политическое равновесие, подточить его и таким образом раздробить ее силу и волю к сопротивлению. Только после этого мы сможем надеяться практически "догнать и перегнать" Соединенные Штаты и их цивилизацию. Революционер прежде всего должен быть реалистом".

Из чего следует, что Ильич больше верил в диверсионно-идеологическую подрывную работу, нежели в советскую экономику, в то, что она способна в равноправном соревновании одолеть американскую систему. Потому данное высказывание вождя революции никогда не предавали публичной огласке, о нем знали только самые дотошные.

Сталин - знал. И потому говорил о соревновании с Западом вообще. Первый советский токарный станок, выпущенный в 1932 году, назывался "ДиП" - "Догнать и перегнать". Такой лозунг был. Однако без истерической кампании и без упоминания Америки.

Конечно, в любом случае две самые могучие державы, политические антиподы, были обречены на соперничество. Но Хрущев возвел его в степень национально-государственной глупости, довел до фарса и одновременно - до трагедии. Этот лозунг породил и закрепил дух соперничества и агрессии одновременно с комплексом неполноценности. Разрушительное сочетание. Россияне в этом состоянии живут до сих пор.

Самый популярный анекдот тех времен: на обочине шоссе плакат с призывом "Догоним и перегоним Америку!", а в ста метрах от него - плакат-предостережение ГАИ: "Не уверен - не обгоняй!" Самоирония тогда спасала, но не очень. Хрущев объявил: "В ближайшие 10 - 12 лет мы превзойдем Соединенные Штаты как по абсолютному объему промышленности, так и по производству на душу населения. А по сельскому хозяйству эта задача будет решена значительно раньше". И постановил - к 1960 - 1961 году обогнать Америку по производству мяса, молока и масла на душу населения.

Что началось в стране - сейчас трудно вообразить. Газеты и радио неистовствовали в пропаганде и "мобилизации трудящихся на выполнение планов партии". Вплоть до плакатов: "Держись, корова из штата Айова!"

В декабре 1959 года первый секретарь Рязанского обкома партии Алексей Ларионов стал Героем Социалистического Труда. Потому что Рязанская область взяла обязательства превысить годовой план по мясу в три раза, а превысила - в 3,8 раза! Каким образом Ларионов совершил такой рывок? Во-первых, по всей стране практически запретили держать скотину в подсобных личных хозяйствах, особенно в поселках городского типа. Скот сдавался в зачет государственного плана. Во-вторых, в колхозах и совхозах пустили под нож часть молочного стада и молодняк. Сдавали на мясокомбинаты телят! То есть гробили будущее животноводства. Но и забоя молодняка было уже недостаточно для выполнения плана 1960 года. Посланцы Ларионова поехали по соседним областям - стали скупать скотину у населения и сдавать ее как выращенную в хозяйствах Рязанщины. И, наконец, пошли в ход просто-напросто приписки.

К концу 1960 года обман вскрылся. Дело Ларионова рассматривалось на Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Его лишили звания Героя Социалистического Труда и сняли с должности.

После чего Алексей Ларионов застрелился.

Так ведь он был не один, по всей стране творилось то же самое, пусть и в меньших масштабах. Черное дело было сделано - подорваны и без того шаткие основы сельского хозяйства. Молока и мяса в магазинах не стало. А потом и хлеба. С 1963 года СССР начал закупать зерно в США и Канаде.

В 1963 году я вместе с другими мальчишками и девчонками из нашей целинной(!), хлебной(!) Северо-Казахстанской области ехал в Артек. Через Москву. Что произвело на нас самое большое впечатление в столице нашей Родины? Не Кремль. Не Царь-пушка. И даже не метро.

Нас в полное изумление повергло, что в Москве хлеб продавался БЕЗ ОЧЕРЕДИ! Наши детские и подростковые годы в то время проходили в очередях за молоком и хлебом. Родители на работе, а мы - в очередях.

Потом хлеб появился и всегда был. Молоко - с перебоями. А вот мяса до скончания советской власти в 1991 году в магазинах так и не видели, что в свою очередь породило цикл самых разных анекдотов. Например: рассеянный покупатель спрашивает в рыбном магазине: "У вас мяса нет?" Продавец отвечает: "У нас рыбы нет! А мяса нет в магазине напротив!"

Та кампания - "Догоним и перегоним Америку!" - могла и не начаться. Потому что через месяц после ее объявления, 18 июня 1957 года, на заседании Президиума ЦК 7 членов Президиума из 11 проголосовали за снятие Хрущева с должности Первого секретаря ЦК КПСС. И потому можно утверждать, что "антипартийной группы" (под таким названием эти события вошли в историю страны и партии) не было. Не может быть "группой" большинство членов Президиума.

Резче всех выступал секретарь ЦК Дмитрий Шепилов. После "разгрома антипартийной группы" его долго еще называли в народе человеком с самой длинной фамилией - "Ипримкнувшийкнимшепилов". Формулировка была такая: "Маленков, Каганович, Молотов и примкнувший к ним Шепилов".

В 1991 году 86-летний Дмитрий Шепилов (он умер в 1995 году) вспоминал: "Я выступил действительно резко. Начал я так: советский народ и наша партия заплатили большой кровью за культ личности. И вот прошло время, и мы снова оказались перед фактом нового, формирующегося культа. Хрущев... все решает он. Причем неграмотно, неправильно... Все говорили, что положение нетерпимое, надо Хрущева освободить от должности Первого секретаря..."

Однако у них ничего не получилось. Потому что заговора в полном смысле этого слова не было - ни четкого плана действий, ни вожака.

"Что важно - совершенная неподготовленность всего этого дела, - вспоминал Шепилов. - Это им было бы непростительно, если они что-то затевали".

Шепилов имел в виду членов Президиума ЦК, людей, выше него стоящих в партийной иерархии, которых недавно вся страна называла не иначе, как "вожди" - Молотова, Маленкова, Кагановича, Ворошилова... Если и был заговор, то Шепилова в него не посвятили:

"Никто не говорил, кто же будет вместо Хрущева... Видимо, все было настолько не подготовлено, что вопроса такого не было. Это просто... это был какой-то взрыв. Была ли группа антипартийная - не могу сказать, что нет. Я просто не знаю".

Лазарь Каганович в мемуарах также подтверждает, что заговора не было: "Если б мы организовались, мы бы могли взять власть... Большинство Политбюро было за нами, но... Хрущев сумел обмануть нас всех. Он жулик высшего пошиба. А мы парламентаризмом занялись..."

Каким парламентаризмом?!! Согласились на созыв Пленума ЦК. Формально они обязаны были сделать это. По протоколу Первого секретаря снять может только Пленум ЦК. Но это формальность. На любой Пленум члены Президиума выходили с готовым решением, и Пленум послушно штамповал его. Однако они не подготовились к Пленуму, не организовали его, думали, что решения Президиума будет достаточно.

"Против принятия этого решения выступила группа: члены Президиума Микоян, Суслов и кандидаты в члены Президиума (без права голосовать) Фурцева, Шверник, я и Кириченко, - вспоминал тогдашний министр обороны маршал Георгий Жуков, который и спас Хрущева. - Мы были в меньшинстве. Чтобы оттянуть время для вызова отсутствующих членов Президиума (Кириченко и Сабурова), мы внесли предложение ввиду важности вопроса сделать перерыв до завтра и срочно вызвать всех членов Президиума... Видя, что дело принимает серьезный оборот, Хрущев предложил созвать Пленум ЦК. Группа отклонила это предложение, сказав, что вначале снимем Хрущева, а потом можно будет собрать Пленум. Я видел выход из создавшегося положения только в решительных действиях. Я заявил: категорически настаиваю на срочном созыве Пленума ЦК... Если сегодня... будет принято решение о смещении Хрущева, я не подчинюсь этому решению и обращусь немедленно к партии через парторганизации Вооруженных сил..."

Его спросили, не собирается ли он двинуть на Москву танки. Жуков ответил: "Танки не могут подойти к Москве без приказа министра, а такого приказа с моей стороны не было".

Иначе говоря, дал понять, на чьей стороне реальная сила...

"Это, конечно, было необычное и вынужденное заявление. Я хотел провести психологическую атаку на антипартийную группу и оттянуть время до прибытия членов ЦК, которые уже перебрасывались в Москву военными самолетами. После этого моего заявления было принято решение перенести заседание на третий день, и этим самым группа проиграла затеянное ими дело против Хрущева".

22 июня собрался Пленум. Один из самых длинных и бурных в истории КПСС. Он длился с 22 по 29 июня. А постановление его опубликовали только 4 июля.

Одним из главных выступающих был Жуков. Кстати, среди его обвинений Молотову, Маленкову и Кагановичу было и такое: они сомневаются в реальности лозунга Хрущева - догнать и перегнать Америку по производству мяса и молока.

Пленум отменил решение Президиума ЦК о снятии Хрущева. А Маленкова, Молотова, Кагановича "и примкнувшего к ним Шепилова" объявил "антипартийной группой". Так закончилась их политическая карьера. А также карьера Булганина (тогдашнего Председателя Совета Министров), Ворошилова, Первухина и Сабурова.

Но публично фигурировала только первая четверка. Потому как нельзя было объявлять во всеуслышание, что большинство членов президиума ЦК оказались "заговорщиками".

Почему Пленум ЦК поддержал Хрущева, - историки обсуждают до сих пор. Много причин, все не объять в кратком очерке. Пленум был не в полном составе - в Москву самолетами военной авиации доставлялись в основном верные Хрущеву члены ЦК. Дмитрий Шепилов говорил, что их запугивали: мол, если уберут Хрущева, начнутся аресты и репрессии... Ведь за Молотовым, Маленковым, Ворошиловым и Кагановичем - страшная слава первых соратников Сталина. А за Хрущевым - заслуженная слава разоблачителя преступлений Сталина...

Никто не хотел возврата к репрессивному прошлому.

Кстати, именно на этом было построено выступление Жукова и последующая пропагандистская кампания против "антипартийной группы", что до сих пор отражается в трактовке тех событий некоторыми историками. Дескать, ярые сталинисты хотели сталинского реванша, а молодые и по тому времени прогрессивные члены ЦК воспротивились... Ничего подобного там и близко не было. Маленков был такой же сталинист и такой же, если не более, антисталинист, как и Хрущев. Самые первые антисталинские публичные выступления исходили от него (с подачи Берии). Но Маленкову решительности не хватало. Хрущев перехватил у него инициативу разоблачений Сталина. Смог бы Маленков выступить на XX съезде так, как это сделал Хрущев, - еще бабка надвое сказала. Хрущев - смог. Тем и вошел в историю, в благодарную память потомков.

В большом смысле это была также война ЦК против Совета Министров, война партийного аппарата против исполнительного, хозяйственного - за власть в стране. Ведь при Сталине главной была должность Председателя Совета Министров. (Кстати, Хрущев, став премьер-министром, сам начал войну против партии. И потерпел сокрушительное поражение в 1964 году.)

Это была также история предательств. Наверное, в июне 1957 года Маленков не раз вспоминал своего друга Лаврентия Берию, которого он предал, позволил арестовать (26 июня 1953 года) и расстрелять. Маленков стал наследником Сталина в должности премьер-министра с подачи Берии. Берия был его первым заместителем. Одновременно главой нового Министерства внутренних дел, в которое вошла и госбезопасность. И они вдвоем, по инициативе Берии, начали реформы в стране. С именем Маленкова в то время народ связывал расширение производства товаров для населения, повышение закупочных цен на продукцию сельского хозяйства, уменьшение обязательных поставок государству, резкое снижение налогов на крестьян: "Как пришел Маленков, так наелися блинков". Маленков в узких политических кругах призывал к мирному сосуществованию двух систем (?!), поддерживал идею Берии (?!) о воссоединении Германии (?!)...

Но, видимо, он тоже боялся Берии, его растущей власти. В общем, в 1953 году Маленков и Хрущев объединились и уничтожили Берию. Отчетливо помню, что года через два-три после тех событий мы, босоногие мальчишки, на наших пыльных улицах подпрыгивали (как раз в такт) и кричали: "Берия, Берия! Потерял доверие! А товарищ Маленков надавал ему пинков!" От взрослых слышали, понятно. Эта частушка имеет статус исторического документа. Она показывает, что в то время в народе должность Председателя Совета Министров ставилась выше должности Первого секретаря ЦК, главным в стране считался Маленков. Но предав Берию, он остался гол и беззащитен. Должности мало - нужен еще характер, воля. А Маленкова в окружении Сталина звали Маланьей - наверное, не только из-за созвучности фамилии и рыхлого тела. Молотов про него говорил: "Слабоват насчет воли, слабоват".

В 1955 году Хрущев убрал Маленкова с поста Председателя Совета Министров, обвинив его в том числе в прямом содействии планам Берии и даже в сотрудничестве с ним. Закончилось все для Маленкова "антипартийной группой" и ссылкой в Экибастуз, на должность директора электростанции.

А Хрущев через четыре месяца расправился с тем, кто спас его от краха, - с Жуковым. Снял его с должности министра обороны и вывел из Президиума ЦК.

В общем, та еще история. Кампания "Догоним и перегоним Америку!" беспрепятственно развернулась, продолжилась и пришла к известному концу. 55 лет прошло. Мы на втором месте после США - по количеству долларовых миллиардеров. И догнали и перегнали Америку по ценам на бензин.

Алексей Иванович Аджубей (9 января 1924, Самарканд — 19 марта 1993, Москва) — советский журналист, публицист, главный редактор газет «Комсомольская правда» (1957—1959) и «Известия» (1959—1964). Депутат Верховного Совета СССР, член ЦК КПСС. Зять Никиты Сергеевича Хрущёва. Ниже приведен фрагмент из его книги «Те десять лет» (1989).

Дмитрий Бальтерманц. Никита Хрущев в последний раз на трибуне Мавзолея. 1 мая 1964

"На Пицунде отпуск Хрущева носил условный характер. Он сразу же побывал в птицеводческом совхозе, принял японских, а затем пакистанских парламентариев, послал приветствие участникам XVIII Олимпийских игр в Японии, разговаривал по телефону с космонавтами В. Комаровым, К Феоктистовым, Б. Егоровым. Затем встретился с государственным министром Франции по вопросам ядерных исследований. Если учесть, что на все это ушло чуть больше недели, не скажешь, что Никита Сергеевич часто бывал на солнце, у моря или что в душу ему закрадывалось недоброе предчувствие. Меня часто спрашивают: неужели Хрущев не знал, что идет подготовка к его смещению? Отвечаю: знал. Знал, что один руководящий товарищ, разъезжая по областям, прямо заявляет: надо снимать Хрущева. Улетая на Пицунду, сказал провожавшему его Подгорному: «Вызовите Игнатова, что он там болтает? Что это за интриги? Когда вернусь, надо будет все это выяснить». С тем и уехал. Не такой была его натура, чтобы принять всерьез странные вояжи и разговоры Председателя Президиума Верховного Совета РСФСР Н.Г. Игнатова и тем более думать о том, что ведет их Игнатов не по своей инициативе.

А затем 13 октября последовал телефонный звонок, который сам Хрущев позже назвал «прямо истерическим». Требовали его немедленного возвращения в Москву в связи с острейшими разногласиями в руководстве. Насколько я знаю, звонил Суслов. Догадался ли Хрущев, в чем истинная причина вызова? Сын Никиты Сергеевича отдыхал вместе с отцом. Еще до отлета на Пицунду он рассказал отцу о разговоре с охранником Игнатова — Галюковым, который с высокой степенью ответственности раскрыл весь механизм заговора против Хрущева, назвал фамилии его активных участников. Этот человек шел на большой риск, но честность, уважение к Хрущеву превысили чувство страха. Микоян в Москве встречался с Галюковым. Сергей по поручению Анастаса Ивановича сделал запись этой беседы, но так и осталось неизвестным, заострил ли Микоян внимание Хрущева на всех этих странных событиях, придал ли им сам роковое значение?

Сергей, естественно, нервничал. Неожиданно он оказался в центре политических интриг, которым суждено было так переменить ход времени. Ни отец, ни Микоян не посвящали его в свои беседы на Пицунде. Когда Хрущеву позвонили из Москвы, ему стало ясно, что сговор идет к финалу. Он выглядел, как рассказывал сын, усталым и безразличным. Произнес: «Я бороться не буду». А Микоян? Он вылетел в Москву вместе с Хрущевым. Быть может, он тоже не собирался бороться, понял, что это безнадежно? Анастас Иванович защищал Никиту Сергеевича на заседании Президиума ЦК как мог и до конца. Оба они, Хрущев и Микоян, были уже старыми людьми, и как знать, не иссяк ли запас пороха в их пороховницах. Микоян недолго продержался на посту Председателя Президиума Верховного Совета СССР, в 1965 году сам ушел в отставку. Какое-то время его терпели еще в качестве члена Президиума Верховного Совета, оставили кабинет в Кремле, приглашали на трибуну Мавзолея в дни праздников, а потом перестали заботиться о «декоруме». В юбилей 60-летия Октябрьской революции его даже не пригласили на торжественное заседание. Через год, в 1978 году, А.И. Микоян скончался.

На аэродроме в Москве Хрущева и Микояна встречал только председатель КГБ В.Е. Семичастный. Они сразу же направились на заседание Президиума ЦК. 14 октября состоялся Пленум ЦК, на котором Хрущев не выступал. Сидел молча, опустив голову. Для него этот короткий час был, конечно, страшной, непередаваемой пыткой. Но дома он держался ровно. Анастас Иванович Микоян жил на Ленинских горах, в одном из правительственных особняков по соседству с Никитой Сергеевичем. Они возвращались вместе с тех заседаний Президиума ЦК, на которых велась речь о смещении Хрущева. Я приезжал в дом к Никите Сергеевичу в ту пору. Он уходил к себе молча. Перед Пленумом ЦК он сказал: «Они сговорились». Хрущев с чистой совестью мог сказать, что «оставляет дела в государстве в большем порядке, чем они были, когда он их принял».

Мысль эта принадлежит не мне, а Марку Френкланду, одному из тех западных советологов, которые пытаются разобраться в том, чем было для Советского Союза «десятилетие Хрущева» (цитирую по «Политической биографии Хрущева», написанной Р. Медведевым). Мнения на этот счет с «чужого берега» разнообразны и любопытны. В начале 1988 года я встретился с американским профессором Таубменом. Он связывает и сопоставляет деятельность Хрущева, Кеннеди, Иоанна XXIII, считая, что каждый из них хотел изменить мир к лучшему, начал действовать в этом направлении сообразно своим убеждениям, но они многого не успели сделать. В этом утверждении — только часть ответа на вопрос, почему мой американский собеседник соединил в разговоре эти три имени. Наверное, истина лежит глубже, и, быть может, мы до сих пор не осознали не только ее локальную, но и общечеловеческую сущность. «Обратите внимание,— говорил Таубмен,— на Западе эпохой Хрущева интересуются люди эпохи Кеннеди». Присоединяясь к размышлениям профессора, я тоже считаю себя не только «человеком Хрущева», а точнее сказать, XX съезда, но и приверженцем, если это выражение возможно, той политики, которую вырабатывал и мечтал претворить в жизнь президент Кеннеди. Я даже слышал такое утверждение: «Если бы Кеннеди не убили, не удалось бы сместить Хрущева...» Но это из области предположений. <...>

Когда речь идет о политическом деятеле, эмоциональные оценки часто бывают субъективными. Однако я все же приведу еще несколько десятков строк о Хрущеве, написанных в пору, когда он был уже на пенсии. Их автор — итальянский журналист Джузеппе Боффа, бывший корреспондент газеты «Унита» в Москве. (Теперь он сенатор, директор Института международных исследований.) «Наслоения заимствований из прошлого опыта развития Советского Союза приводили к тому, что для манеры мышления Хрущева был характерен явный эклектизм в том смысле, что различные моменты этого исторического опыта складывались в его суждениях в причудливые комбинации, не будучи подвергнуты отбору зрелого осмысления, который характерен для подлинной культуры мысли. Одна черта поражала многих, кто близко знал этого человека: в его культуре сочетались и чередовались озарения острой и могучей мысли и тяжелые пробелы невежества, элементарные, упрощенные представления и способность к тончайшему психологическому и политическому анализу...»

Возвращая миллионам невиновных уважение общества, развенчивая культ Сталина, отвергая террор и репрессии как метод управления делами государства, не только Хрущев, но и широкий круг лиц не поднялись до понимания более сложной истины: гигантскими усилиями народы нашей страны выстраивали общество, из которого при всех его бесспорных достижениях исчезал ленинский завет: для социализма превыше всего — человек! Не противоречит ли сказанное тому, с чего я начал свои заметки, и как быть с тем оптимизмом, которым окрашивалась деятельность многих послевоенных поколений советских людей? Или здесь нет никакого противоречия, а просто исчерпал себя «оптимизм неведения»?
Последние слова в адрес Хрущева на октябрьском Пленуме ЦК в 1964 году произнес Брежнев. Не без пафоса закончил он короткое заседание, как бы резюмируя выступление Суслова. Вот, мол, Хрущев развенчал культ Сталина после его смерти, а мы развенчиваем культ Хрущева при его жизни. Ну что ж, Брежнев был прав. С культом Хрущева покончили. Думаю, Хрущев никогда не согласился бы на ту роль, какую готовили теоретики застойного периода самому Брежневу.

В эпоху «развитого социализма» все больший вес приобретал человек, которого называли «серым кардиналом». Теперь о нем почти не вспоминают. Как нельзя все списывать на Хрущева, так нельзя все валить на Брежнева. Суслов любил держаться в тени. Не двигала ли эта тень своего «хозяина»? Мне не раз приходилось встречаться с этим человеком, но я не могу утверждать, что знал его хорошо. Сказанное скорее штрих к портрету высокопоставленного партийного функционера. Высокий, худой, с впалыми, часто небритыми щеками, он ходил или стоял чуть пригнувшись, так как Сталин, Хрущев, да и другие партийные вожди были низкорослыми. Некое небрежение в одежде, особенно в будни, серый цвет лица, редкая улыбка и отсутствие благодушия во взгляде делали его похожим на семинариста, как их рисовали классики русской литературы,— не хватало только хлебных крошек и пепла на лацканах пиджака. Даже в пору абсолютной моды на френч и гимнастерку Суслов носил цивильный костюм. Михаил Андреевич считался партийным интеллектуалом и не хотел связывать свой облик с военными чертами. (Исключение составили только годы войны.) Он умело пользовался эвфемизмами и даже врагов и отступников громил стертыми штампованными фразами, уберегая себя от волнений, ибо из-за слабого здоровья ценил жизнь превыше всего.

Деревенский паренек Суслов рано, в самые первые послереволюционные годы обнаружил две страсти — к учению и участию в контрольных органах. Окончил престижный в ту пору институт народного хозяйства имени Плеханова. Стал лектором. В 1931 году он оставил преподавательскую деятельность в институте Красной профессуры и МГУ и начал трудиться в Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и Наркомате рабоче-крестьянской инспекции. Вот тут-то и пригодились главные черты его натуры, жесткость к людям, маскируемая как презрение к вероотступникам. <...>

Уже при Сталине Суслов завоевывает надежные позиции в ЦК. Смерть Жданова летом 1948 года освобождала ему место в рядах теоретиков-пропагандистов сталинского учения. Таким он и оставался практически всю жизнь, меняя, как хамелеон, свою окраску, сообразно ситуациям и единственному принципу: быть наверху, в тех партийных эшелонах, куда удалось ему подняться ценой больших усилий, в результате сложной вереницы заранее рассчитанных ходов. После смерти Сталина Суслов временно уходит в тень, не выказывая своих амбиций, довольствуется лишь присутствием на сцене. Молотов, Маленков, Ворошилов, Каганович, Микоян, Хрущев, занятые своими судьбами, как бы теряют его из вида, оставляя в одиночестве. Но Суслов знает, что даже гордое одиночество, по сути, смертельно для его карьеры. Он делает ставку на Хрущева, активно проявляет себя в качестве независимого и принципиального сторонника обновления. Любовь и преданность Сталину, если и не забыты, то в данный момент отложены, закамуфлированы. Голос Суслова — критика сталинского произвола — звучит на XX съезде партии. Он твердо ориентирован на поддержку коллегиальности, критический анализ прошлого и т. д. Мало кто догадывается, что все эти политические демарши — по сути, удушение в себе самых дорогих привязанностей, да и только ли Суслову приходилось это делать?!

Хрущев, нуждавшийся в ученом-толкователе, однако, проникается симпатией не к Суслову, а к более образованному и обаятельному профессору Шепилову, но тот предательски неожиданно примыкает к «семерке» просталинистов, пытавшихся в июне 1957 года свалить Хрущева. Суслов и здесь оказывается в выигрыше — уход Шепилова делает его положение в Президиуме и Секретариате ЦК более надежным. Суслов интуитивно чувствует, что при Хрущеве необходимо держаться осторожно, проводить угодные аппарату решения без излишнего шума и огласки, никак не претендовать на равноправие при обсуждении идеологических проблем. Когда Хрущев начал готовиться к XXII съезду КПСС и на повестку дня встал вопрос о новой Программе партии, Суслов не выставил себя в качестве главного советчика Хрущева, давая возможность Первому секретарю партии прежде всего выразить собственные взгляды. <...>

Суслова раздражали (если не более) новые мысли Хрущева, но он вынужденно мирился с «необразованностью» первого лица, уступая ему и по мере сил подправляя сказанное Хрущевым в духе «вечных истин». Хрущев раздражался, видя, как его соображения тонут в потоках прежних стереотипов, и резко критиковал Суслова за талмудизм и начетничество. Суслов мирился, уходил в себя и копил неприязнь к Хрущеву. Он предпочитал держаться подальше от Хрущева, заниматься рутинными идеологическими вопросами, которые чаще всего не доходили до Хрущева. И все-таки Хрущев нуждался в Суслове. В особенности, когда речь шла о международном коммунистическом и рабочем движении, о разногласиях, возникших с Китайской компартией, компартией Албании и в ряде других случаев. «Непреклонность» Суслова олицетворяла верность КПСС ленинскому учению, а кроме того, волею обстоятельств Суслов был единственным в Президиуме ЦК специалистом по марксизму-ленинизму, Ю. В. Андропов, Л. Ф. Ильичев и Б. Н. Пономарев стали секретарями ЦК только после XXII съезда КПСС и еще не набрали формы для активного противодействия Суслову. Выдвигая этих людей в секретариат ЦК, Хрущев со временем предполагал, конечно, порушить монопольное положение партийного идеолога.

Не знаю, насколько точным оказался выбор Хрущева. В этой «тройке» лишь Ю. В. Андропов пользовался, бесспорно, активной поддержкой Никиты Сергеевича. Разочарование Хрущева вызвало, например, поспешное «самовыдвижение» Ильичева и Пономарева в число академиков. Хрущев бушевал, считал это использованием служебного положения (секретари ЦК ставят академиков перед проблемой «лояльности») и, конечно, догадывался, что сие произошло под «прикрытием» его имени. Не могли же послушные ученые мужи предполагать, что никакого обсуждения этого выдвижения с Хрущевым не происходило. Хрущев даже ставил вопрос о лишении академической неприкосновенности Ильичева и Пономарева, но потом смирился, не хотел ставить того и другого в неловкое положение. Тем более что оба верой и правдой служили самому Хрущеву. В кулуарах ЦК избрание новых академиков тоже вызвало волну критических высказываний, здесь особенно горячился А. Н. Шелепин, человек строгих служебных и человеческих правил. Погоня за учеными званиями была пресечена распоряжением о том, что сотрудники аппарата не имеют права выставлять свои кандидатуры для защиты докторских, кандидатских диссертаций, равно как не имеют права занимать без соответствующих согласований общественные должности в составе различных правлений, обществ, редколлегий и т. д.

Среди «вольностей», которыми одарил Брежнев сотрудников аппарата, было снятие данного запрета. «Бум» защиты докторских, кандидатских диссертаций проник буквально во все отделы не только ЦК, но и местных партийных комитетов — от республиканских до районных. В конце 60-х годов из многих моих прежних знакомых лишь единицы не обладали «корочками» докторских дипломов. Докторами наук становились, конечно, и заслуживающие этого ученого звания люди, но подавляющее большинство, как говорится, спешили «урвать» и от научного «пирога». Доктором наук стал заведующий отделом пропаганды В. И. Степаков, снятый вскоре за включение в тезисы к 100-летию со дня рождения Ленина цитату Бернштейна, приписав ее Ленину. Его докторская диссертация была посвящена проблемам пропаганды марксизма-ленинизма в условиях развитого социализма (?!). Трагикомическая история разыгралась с избранием в Академию наук заведующего отделом наук ЦК Трапезникова, давнего друга Брежнева. Под сильным нажимом, с третьей или четвертой попытки Трапезникову удалось пробиться в члены-корреспонденты. Следующий шаг в полные академики давался с еще большим трудом. Старейшие члены академии и слышать не хотели о допущении его в свое научное братство. Специально к собранию академии, на котором решался этот вопрос, выпустили книгу Трапезникова, посвященную проблемам организации сельскохозяйственного производства. (Отпал довод его противников, где писаные труды.) И все-таки президент АН А. П. Александров не мог гарантировать своему патрону по ЦК стопроцентный успех. Старый, заслуженный ученый, не обладавший, к сожалению, никакой волей к защите достоинства академии, собрал своих наиболее влиятельных коллег и обратился к ним с просьбой-обещанием, которая звучала примерно так: «Если мы изберем Трапезникова в академики, он обязуется уйти на пенсию с поста заведующего отделом науки, что само по себе важнее, чем его пассивное присутствие в наших рядах».

Трапезников не был избран академиком и не ушел из ЦК. Только ли амбиции двигали этими людьми? Отнюдь. Обеспечивалась надежность тыла. При любых смещениях звания доктора наук, а тем более члена академии предполагали получение более престижной должности. В Москве шутили, что таким нехитрым способом аппарат ЦК стал реальным носителем научно-технического прогресса. Процент докторов наук в иных отделах превышал соответствующий показатель в научно-исследовательских институтах.

Надо сказать, что сам Суслов был чужд подобных поползновений. В том образе аскета, который он умело создавал сам и который создавался вокруг его имени, данное обстоятельство играло известную роль. Показной аскетизм Михаила Андреевича, скромность его семейного быта и т. д. имеют под собой весьма условное обоснование. «Неброскость» поведения, замкнутость, нелюбовь бывать на людях, в общественных местах, например в театрах, на выставках, расценивалась как сверхзанятость, суровость и т. д. Однажды Суслов посетил Париж, присутствовал на съезде Французской компартии, в свободный день ему предложили посетить Лувр. Он отказался — его это не интересовало. На всех заседаниях, где мне приходилось видеть Суслова, он всегда что-то писал, практически не обращая внимания на ораторов. По ходу заседания к нему непрерывно подходили помощники, склоняли головы, вручали папки с бумагами, забирали те, что просмотрены. Из месяца в месяц, из года в год создавался образ великого труженика. Неверным было бы утверждать, что это надуманная мизансцена. Суслов, бесспорно, верил в надобность того, что выходило из-под его пера, как верят в это графоманы.

Все это смешивалось с личным желанием рисоваться в общественном мнении, в том числе и среди своих коллег, человеком единой страсти — служения идеалам коммунизма. При всем этом Суслов умело пользовался всеми привилегиями лица его положения, и не только сам, но и его семья, ничем не отличавшаяся от всех других в данном ранге. Все разговоры о том, что с утра и до вечера Суслов ел только овсяную кашу, более чем наивны. В брежневские годы, особенно в середине 70-х годов, когда Суслов завоевал полное расположение хозяина, почувствовал его зависимость от себя, Суслов чуть приоткрылся. Стал вальяжнее. Как и Брежнев, безумно полюбил хоккей и не пропускал с внуком главных хоккейных представлений.

Важны, однако, не эти аксессуарные подробности. Какова природа, стержень натур, подобных Суслову? В чем успех их долгих карьер? Обычно такие люди говорят и считают, что они служат не тому или иному патрону (Сталину, Хрущеву, Брежневу), а партии. Сразу после XXII съезда КПСС Хрущев хотел перевести Суслова из ЦК на должность Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Он советовался на этот счет с Микояном, Косыгиным, Брежневым. Разговор они вели в воскресный день на даче и не стеснялись моего присутствия. Поручили Брежневу высказать Суслову по телефону это предложение. Брежнев вернулся и доложил, что Суслов впал в истерику, умоляя не трогать его, иначе он предпочтет уйти в отставку. Хрущев не настаивал. Кадровые перемещения на таком уровне отнюдь не просты и нелепо считать, будто одного слова первого лица достаточно, чтобы изменить положение человека. Формально пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР был не меньший, чем у секретаря ЦК, но Суслов понимал, что в данном случае облегчалась бы возможность отстранения его от большой политики. Раздражение Хрущева по отношению к Суслову нарастало. Я уже рассказывал о гневе Никиты Сергеевича по поводу сусловских предложений о кинематографе и том решении, которое на этот счет готовилось Сусловым. Хрущев считал, что Суслов просто «не тянет», недостаточно энергичен, разворотлив. Тот «кинематографический» эпизод вылился в очередную кадровую чехарду. Хрущев потребовал, чтобы председатель Госкино (им в ту пору был А. В. Романов) стал одновременно и заместителем заведующего отделом пропаганды ЦК. По мнению Хрущева, это обеспечивало бы большую долю партийной ответственности.

Идеологические неурядицы, неуправляемость событий в писательских, художнических кругах, в театре и музыке нервировали Хрущева, а гнев сыпался на голову Суслова. «Нам приходится заниматься поросятами и удоями, работой промышленности, а ваша беспомощность заставляет нас влезать в идеологические дела»,— раздраженно выговаривал он Суслову. Ужас состоял в том, что Суслов хотел вроде бы того же самого, чего добивался от него Хрущев,— «завинчивания гаек». Михаил Андреевич с удовольствием соорудил бы новые варианты ждановских постановлений ЦК о литературе, музыке, живописи, но никак не мог выработать приемлемый для Хрущева вариант. Думаю, что и сам Хрущев не смог бы сформулировать точно, чего же он хочет во взаимоотношениях с творческой интеллигенцией. Эта нервозность, растерянность и привела Хрущева к ссоре с интеллигенцией, а Суслова — в ряды его злейших врагов.

Даже в преклонные годы Хрущев был наивен, не принимал в расчет аппаратных игр. Ему и в голову не пришло, что Суслов только потому «примкнул» к Хрущеву, что знал выбор «семерки» просталинистов. Они предпочли взять себе в идеологи Шепилова. В характере Суслова были черты, делавшие его злопамятным по отношению к людям. Решив что-то, он не считался ни с какими доводами. Фрондой считал любое проявление инакомыслия. Разглядывая холодными глазами собеседника, который ему что-то объяснял или возражал, Суслов быстрым движением языка облизывал постоянно пересыхающие губы и бросал непререкаемое. Так, о фильме Э. Климова «Агония» Суслов после просмотра сказал всего несколько слов: «Нечего копаться в грязном белье царской фамилии», и все. Таким же манером он не принял еще десяток фильмов, и они легли в «могильник» Госкино.

Суслов знал, что роман Солженицына «Один день Ивана Денисовича» представил на суд Хрущева его помощник Владимир Семенович Лебедев, что Лебедев согласовывал с Хрущевым и ряд других «неугодных» публикаций — книгу Э. Казакевича «Синяя тетрадь», поэму Твардовского «Теркин на том свете» и ряд других. После смещения Хрущева Лебедева изгнали из аппарата ЦК, направили на самую маленькую редакторскую должность в Политиздат и целым рядом придирок довели больного человека до печального конца. Не знаю уж, что остановило Суслова, требовавшего высылки всей моей семьи из Москвы. В отделе пропаганды ЦК, куда меня вызывали в течение многих недель и запугивали страшными карами, если я откажусь, отчетливо чувствовался «приказ Суслова». Но я все-таки отказался. Полвека этот человек подвизался в верхних и самых верхних эшелонах партийной власти. Конец жизни ему выдался тяжкий.

Перед самой смертью, скоротечной и для многих неожиданной, по-видимому, произошла крупная ссора с Брежневым. Так, во всяком случае, говорили в Москве весьма осведомленные люди. Какому-то кругу лиц необходимо было убрать с политической арены Суслова еще до возможной кончины тяжко больного Генерального секретаря. Эта группа лиц предполагала, что Суслов вполне может оказаться преемником на высоком посту, ведь за ним шла слава старейшего и опытнейшего руководителя, теоретика, он импонировал многим партийным функционерам. Суслов не стал ожидать крупного разговорa на Президиуме ЦК и сам уехал в больницу на диспансеризацию. Не пережив стрессовой ситуации — скончался.

И во время освобождения Хрущева, и после давалось немало заверений в необходимости улучшения руководства делами страны, восстановления коллегиальности. Эти заверения были восприняты с надеждой. Однако становилось все яснее, насколько расходятся слова и дела. По сути, взяли реванш те силы, которые хотели спокойствия, благополучия, «надежного» вождя — защитника интересов бюрократической группы лиц, все больше удалявшейся от народа.

Смещение Хрущева с высоких партийных и государственных постов хоть и было для многих громом среди ясного неба, однако большого сожаления не вызвало. Это событие нашло необычайно бурный отклик за границей. В стране почти во всех социальных группах общества обозначились те или иные претензии к Хрущеву. Военным он срезал пенсии, а также слишком часто проводил сокращения армии. Держатели займов ставили ему в вину прекращение тиражей, забыв о том, что и подписка на займы с 1957 года не проводилась. Вспомнили денежную реформу, вернее, изменение курса рубля, кукурузу, разъединение обкомов партии, ликвидацию министерств, совнархозы. О недовольстве части творческой интеллигенции я уже говорил. Хотя и признавалась всеми заслуга в освобождении миллионов невинных от гнета, репрессий, клеветы, от страха. Для политического деятеля одного этого достаточно, чтобы оставить по себе добрую память. Однако она может быть устойчивой и глубокой только при объективной оценке роли и места личности в историческом процессе.

Прошло почти четверть века, а меня все занимает даже не сам факт происшедших тогда перемен, а до удивления простая «технология» их претворения в жизнь. Фактически ни партия, ни страна не услышали никаких аргументов, никаких серьезных обоснований — ни «про», ни «контра». Никаких дискуссий, горячих речей, никакой информации: в апреле кричали «ура», в октябре «долой». Мы так и не узнали, что хотел сказать Никита Сергеевич в час, когда решалась не только его личная судьба. Как же все-таки случилось, что люди, поддержавшие Хрущева в 1957-м, организовавшись вновь в 1964 году, свергли его? Поначалу в Хрущеве видели «своего»: партийного работника, прошедшего все ступени партийной лестницы, человека, избавлявшего от страха перед волнами сталинских репрессий, косивших аппарат с непредсказуемой жестокостью.

Находила поддержку открытость Хрущева, резкая критика им недостатков, стремление опереться на новые силы. Однако новаторский стиль принимался и понимался лишь до той поры, пока он шел пусть в обновленных, но сложившихся стереотипах. Чем сложнее становились задачи, чаще срывы, тяжелее ноша, тем активнее в душе бывших приверженцев Никиты Сергеевича накапливалось раздражение. Иным, не таким, как в начале 50-х, становился и сам Хрущев, и его окружение. С годами верхний аппарат партийного управления разбился на группы и группки. Амбиции и психологическая несовместимость рождали неприязнь друг к другу. Выйти на открытый спор с Хрущевым, провести демократичный Пленум ЦК, высказать критические замечания, потребовать смещения «Первого» перед лицом партии и народа заварившие кашу не посмели, испугались. И тогда самым надежным вариантом оказался тот знакомый уже сценарий, по которому действовали в 1957 году. С той разницей, что тогда в партии хорошо знали, как и что происходило наверху, за что идет сражение.

Пленум, освобождавший Хрущева, обошелся без единого выступающего. Подал реплику член ЦК Лесечко, в чем-то обвинял Хрущева. Его, по сути, не слушали. Все решилось за день до Пленума. А Пленум молча выслушал короткое выступление Суслова, отметившего, что в последние годы с Хрущевым стало трудно работать, что «культ Хрущева» мешает коллегиальному руководству, и, не вдаваясь в подробности, лишил Хрущева всех его постов.

В ту пору мне часто говорили, что о готовившемся смещении Хрущева было известно «всей Москве» летом, и странно, что я не слышал об этом. Наверное, все-таки не знали и не слышали многие. Хрущев верил в незыблемость своего авторитета, а скорее всего, в неспособность тех, кто был возле него, «поднять руку» на первую персону в партии. Расчет Игнатова получить за «услугу» повышение и вновь войти в верхнее руководящее ядро оказался неверным. На Пленуме ЦК его положение не изменилось к лучшему — он оставался на посту Председателя Президиума Верховного Совета РСФСР. Спустя некоторое время Игнатов возглавил делегацию депутатов Верховного Совета в Бразилию. Там он тяжко заболел. Говорили, что в его организм попал какой-то странный микроб или вирус; спасти Игнатова не удалось. <...>

Нелегкий опыт накопило наше общество. Та буря, которая потрясает его сегодня,— буря очищения, это урок тем, кто думает, что можно избежать ответственности. Рано или поздно, как видим, никто ее не минует. Ни Сталин, ни Хрущев, ни Брежнев".

1. Громкие события, о которых идет речь в стильном и остроумном сериале, происходили на самом деле: 1 мая 1960 года в небе над Свердловском действительно сбили американский самолет-шпион, а управлявшего им пилота Пауэрса взяли в плен. В фильме на столе у следователя, допрашивающего летчика, лежат точно такие же предметы, как те, что были найдены при Пауэрсе: их воспроизвели по фотографиям. А высокопоставленный чиновник МИДа на самом деле проболтался про пойманного пилота на приеме в посольстве — причем именно шведскому послу, как в сериале. С максимальной достоверностью воспроизвели и другие важные события 1960 года — Парижскую мирную конференцию, полет в космос Белки и Стрелки, спасение моряков в Тихом океане, заговор против Никиты Сергеевича Хрущева…





2. Все персонажи, за исключением Никиты Сергеевича и Сергея Никитича Хрущевых, вымышленные. И никакой Информационно-аналитической группы, отвечающей за новые подходы во внешней политике ССССР, в МИДе тоже не существовало.


3.
Риналь Мухаметов, Егор Корешков и Артем Быстров, когда их утвердили на роли сотрудников Информационно-аналитической группы, ходили в МИД и консультировались с настоящими молодыми дипломатами, чтобы лучше понять, в чем специфика их работы. А Владимир Вдовиченков, играющий присланного им из ЦК КПСС нового начальника Григория Бирюкова, не стал этого делать — для него такие консультации были бы лишними.


Фото: пресс-служба канала Россия 1

4. Колоссальные декорации построили в двух больших павильонах «Мосфильма»: в одном были интерьеры разных квартир, а в другом МИД. Когда какие-то участки МИДа были уже не нужны, декораторы моментально их разбирали, и вдруг на месте привычных стен МИДа образовывался кусок кубинской тюрьмы, лазарет на американском авианосце, редакция немецкого журнала…

5. И стильный ресторан, и кинотеатр, где проходит премьера фильма о военных летчиках, снимали во Дворце пионеров на Воробьевых горах, на сцене которого в школьные годы играл режиссер «Оптимистов» Алексей Попогребский.

Обратите внимание: на том месте, где в «Оптимистах» расположили ресторан, снимали «Афоню». В самом начале герой Леонида Куравлева, закрыв женский туалет на ремонт, идет по вестибюлю, его уговаривают все починить немедленно и кричат: «Борщев, совесть у тебя есть?» Он отвечает: «Совести у меня — во! С прицепом! А времени нет». И возникает название фильма — «Афоня». В этот момент Куравлев стоит строго на том же месте, где герой Вдовиченкова сидит за столиком.



6. Парижскую мирную конференцию действительно снимали в Париже, но пробыли там всего один день, а в остальных случаях обошлись без загранкомандировок — выручала Калининградская область. Там, в городке Черняховске снимали послевоенный Берлин, на берегу моря построили кусочек Кубы.


7.
Самой востребованной актрисой «Оптимистов» оказалась Марта Тимофеева, которой на момент съемок было 6 лет. Девочку, игравшую дочку Бирюкова Аню, делили 4 больших проекта.

8. Евгения Брик играет диктора телевидения Галину, для этих съемок ее посвящал в тонкости своей работы легендарный Игорь Кириллов. Он рассказал, что в 1960 году еще не было динамиков, встроенных в стол, диктор слушал редактора через наушники, а перед прямым эфиром быстро вешал наушники на коленку. Брик пришлось выучить дикторские скороговорки и даже запеть. В свой день рождения Галина поет песню «Звезды в кондукторской сумке», которую исполняла Лидия Клемент.


Фото: пресс-служба канала Россия 1

9. Продюсером «Оптимистов» стал Валерий Тодоровский, и 220 актерам, сыгравшим в сериале, достался в наследство гардероб «Стиляг» и «Оттепели». Конечно, это не могло и не должно было спасти полностью: многое шили, огромное количество винтажных нарядов привезли из Праги. Когда Северии Янушаускайте, играющей начальницу отдела Руту Блаумане, Виктории Исаковой, играющей Катрин, или Евгении Брик говорили на площадке: «Какая красота! Это наши костюмеры сшили?» Они могли ответить: «это Ив Сен Лоран 1960-го года».

10. 4 сценариста — Михаил Идов, Лили Идова, Елена Ванина и Евгений Морозов снялись в эпизодах. Елена Ванина стала сквозным персонажем — поэтессой Ваниной. Михаил и Лили Идовы сыграли иностранцев, Морозов — актер по первому образованию — снялся в роли слесаря в очень смешном эпизоде. А режиссер Попогребский ненавидит смотреть на себя на экране, поэтому сказал три фразы, не попадая в кадр.


Фото: пресс-служба канала Россия 1

11. Музыку к фильму написал талантливый молодой композитор Анна Друбич — дочь Татьяны Друбич и Сергея Соловьева. А музыку, звучащую на титрах, и эстрадные композиции, которые играет эстрадный ансамбль, сочинил сценарист Михаил Идов. Живя в Америке, он был музыкальным журналистом и создал два музыкальных коллектива, с одним из которых даже приезжал выступать на «Пикнике «Афиши». Он написал и звучащую в исполнении Елки песню «А я тебя нет» — и сам снялся в ее клипе, он там играет на гитаре.

12. Изначально картина называлась «Московское время». Это отсылало к дикторским сообщениям: «Московское время 18 часов. Работают все радиостанции Советского Союза». Но приходившие на пробы актеры спрашивали: «Где тут снимается что-то «московское»?» Тогда решили придумать более запоминающееся название из одного слова, которое бы передавало суть и имело скрытый смысл.

13. Для Вдовиченкова главной сложностью съемок было огромное количество текста со специальными терминами, который нужно было произносить свободно. «Всем было тяжело, особенно Северии, для которой русский — неродной язык, — говорит Владимир.



Фото: пресс-служба канала Россия 1

14. Вдовиченков считает работу дипломата трудной и неблагодарной.

«Ты, — объясняет актер, — не можешь прямо назвать белое белым, а черное черным. Если понадобится, тебе придется говорить, что белое — не такое уж белое, а местами очень даже черное. На вопрос, летают ли крокодилы, приходится отвечать: «Да, низенько-низенько». Ради дела ты можешь изваляться бог знает в чем и при этом делать вид, что чист и прекрасен.

Подростком я, хоть и не очень хорошо учился, подумал: буду дипломатом. Мама сказала: «Вов, может лучше стать международным журналистом и ездить за границу, как Сенкевич?» Я написал запрос в МГИМО, но мне даже не ответили. Сейчас думаю, хорошо, что не ответили. Лучше играть дипломата, чем быть им»

18 июня Президиум ЦК большинством голосов постановил лишить Хрущёва поста первого секретаря, а всего спустя 11 дней обидчики Хрущёва, исключённые из состава президиума, разъезжались на новые места работы: на уральский завод, на казахстанскую электростанцию и в Монголию.

Борьба с Маленковым

После смерти Сталина на лидирующие роли в стране выдвинулся триумвират Маленков - Берия - Хрущёв. В этой тройке Хрущёв был явным аутсайдером, имея всего лишь пост одного из секретарей ЦК, тогда как Маленков был абсолютным лидером, совмещая посты председателя совета министров и секретаря ЦК. Берия руководил всемогущими спецслужбами, но очень скоро был свергнут объединившимися против него партийными деятелями. После расправы с могущественным силовиком его ведомство вновь было разделено на МВД и КГБ, причём КГБ был понижен в государственной иерархии из органа государственного управления (министерства) в подведомственный орган, хотя и сохранил некоторые министерские права. Госбезопасность была передана под строгий партийный контроль.
Новым главой госбезопасности после реорганизации ведомства стал Иван Серов. Он казался вполне нейтральной фигурой и был одним из немногих высокопоставленных чекистов, не имевших отношения к клану Берии. По этой причине он был одним из нескольких сотрудников спецслужб, привлечённых к операции по аресту и охране Берии. При этом Серов был хорошо знаком с Хрущёвым по довоенной совместной работе в Украинской ССР, и Хрущёв оценил, что нарком внутренних дел Серов даже в разгар политических репрессий «не копал» под первого секретаря украинской компартии, которым он тогда был.
Назначение лояльного Серова во главе КГБ существенно усилило позиции Хрущёва, который к тому моменту уже сумел выбиться в первые секретари.
Сразу же после смерти Сталина его ближайшее окружение, делившее портфели, договорилось о коллективном руководстве страной. Пост генерального секретаря было решено не возрождать. И де-факто и де-юре первым лицом в государстве стал Маленков, занявший пост председателя Совета министров. Он резко взял курс на раскручивание гаек, предложил идею мирного сосуществования социалистической и капиталистической систем, а также приоритетного развития лёгкой промышленности и производства товаров народного потребления вместо направления всех ресурсов на тяжёлую промышленность, как это было при Сталине.
Но Маленков совершил один промах, который стоил ему лидерства в политической борьбе. Оказавшись во главе государственного аппарата, он оттолкнул от себя партийный аппарат. Со сталинских времён партийная номенклатура имела множество бонусов, начиная от выплат в конвертах за лояльность и заканчивая доступом в спецраспределители, что уравнивало партийную номенклатуру и государственный аппарат. Но Маленков решил сделать ставку на государственный аппарат и принизил партийный, в рамках борьбы с бюрократией отменив номенклатуре все бонусы и привилегии.
В результате этого Хрущёв неожиданно оказался вождём маленькой партии обиженной номенклатуры среднего и низшего звена. Позиции Хрущёва усиливало и наличие в Президиуме ЦК лично близкого к нему Булганина, с которым они долгие годы дружно работали в Москве.
При помощи Булганина Хрущёв добился восстановления поста руководителя партии, только теперь им стал не генеральный, а первый секретарь. Булганин сумел убедить Маленкова выставить на голосование на Пленуме ЦК вопрос о назначении Хрущёва первым секретарём. Голосование состоялось в перерыве между заседаниями и вопрос был решён буквально за пять минут без всяких обсуждений.
Вероятнее всего, Маленков посчитал, что пост первого секретаря будет проходным, а ему самому хватит возможностей, чтобы удержать властные полномочия в руках государственного аппарата, а не партийного. Тем более что должность предсовмина исторически была первостепенной, ведь её занимали и Ленин, и Сталин, тогда как пост генерального секретаря появился в сталинские времена как чисто технический и вообще не предусматривался уставом партии.
После сентябрьского Пленума в 1953 году Хрущёв окончательно выдвинулся в лидеры партии, но вёл себя очень осмотрительно, соблюдая соглашение о коллективном руководстве страной. Он не лез в лидеры и делил власть с Маленковым. Одновременно Хрущёв вел большую работу по завоеванию лояльности партийной номенклатуры, чтобы иметь уверенное большинство на Пленумах ЦК, в которых принимали участие как члены ЦК, так и кандидаты в члены ЦК.
На это ушёл целый год. Только в январе 1955 года Хрущёв смог нанести Маленкову мощный удар. На январском Пленуме Хрущёв выступил с докладом, подвергшим Маленкова беспощадной критике. Маленков критиковался за неумелую организацию заседаний совета министров, «политически вредные высказывания», «дружбу с Берией» и «антиленинские, правооппортунистские взгляды». В довершение всего на Маленкова была возложена «моральная ответственность» за «Ленинградское дело», в рамках которого был истреблён клан самого непримиримого соперника Маленкова - Жданова. Пленум поддержал Хрущёва и его требования.
Тем не менее Хрущёв проявил мягкость. Хотя Маленков и был смещён с поста председателя Совета министров, который занял дружественный Булганин, он всё же сохранил политическое влияние, поскольку остался в составе Президиума.

Развенчание культа личности

С целью упрочения собственной власти и ослабления конкурентов Хрущёв задумал развенчать сталинский культ личности. Вопрос о необходимости огласки сталинских преступлений обсуждался в узком кругу Президиума. Отдельные члены сталинской гвардии, такие как Молотов, восприняли идею скептически, хотя Микоян и Маленков поддержали.
Старая сталинская гвардия имела все основания опасаться хрущёвского выступления, ведь он автоматически выводил себя из-под удара, поскольку успевал выступить самым первым. В этом случае коллективная вина, хоть и косвенная, ложилась на ближайшее сталинское окружение, за исключением снимавшего с себя вину самим фактом доклада Хрущёва.
Ворошилов, Молотов и Каганович поддерживали идею выступления с докладом, но с условием оговорки по поводу сталинских успехов. Кириченко, Шепилов, Микоян, Маленков, Пономаренко, Сабуров, Первухин, Булганин, Аристов, Суслов выступили в поддержку развенчания культа Сталина.

Молотов

Доклад Хрущёва на ХХ съезде КПСС и развенчание культа личности Сталина было относительно спокойно воспринято в СССР. Кое-какие проблемы возникли только на родине Сталина - в Грузии, где местные сталинисты очень негодовали и требовали вернуть всё как было. В годовщину смерти Сталина в республике произошли массовые беспорядки, участники которых начали с требований вернуть фильмы про Сталина в кинотеатры, а закончили требованиями отставки Хрущёва и передачи власти Молотову.
Молотов становился опасным для Хрущёва. Маленков и Каганович были неприметны и не слишком известны в народе, а вот Молотов воспринимался в неразрывной связке со Сталиным, на пике своего влияния он считался почти равнозначной фигурой. Знаменитый поэт и писатель Константин Симонов вспоминал: «Молотов на нашей взрослой памяти, примерно с тридцатого года, был человеком, наиболее близко стоявшим к Сталину, наиболее очевидно и весомо в наших глазах разделявшим со Сталиным его государственные обязанности».
В общем, министр иностранных дел Молотов оказался своеобразным центром притяжения для сталинистов. Важной имиджевой фигурой, ближайшим сталинским соратником. И Хрущёва это не могло не беспокоить, тем более что Молотов всё чаще спорил с ним и не соглашался со многими решениями во внешней политике. Главным камнем преткновения между Хрущёвым и Молотовым стали отношения с Югославией.
Формально Тито по многим признакам был коммунистом, но слишком уж нелояльным. На оклики из Москвы он плевать хотел ещё при живом Сталине и умело балансировал между двумя лагерями: капиталистическим и социалистическим. При Сталине отношения с Югославией были разорваны, но Хрущёв начал налаживать их. Молотов выступал против попыток подружиться со строптивым Тито.
Хрущёв использовал разногласия с Молотовым по вопросам внешней политики в качестве предлога для его смещения. Вместо министра иностранных дел Молотов стал всего лишь министром государственного контроля.

Антипартийная группа

Такое положение дел не устраивало часть Президиума. Ведь после смерти Сталина все договорились о коллективном управлении страной, а Хрущёв по одному задвинул всю старую гвардию на третьестепенные должности и в одиночку выбился в лидеры. Так появилась «антипартийная группа». Название это, конечно, является условностью, поскольку антипартийной она не была, скорее антихрущёвской, но в прессе при живом Хрущёве немыслимо было поведать об антихрущёвской оппозиции, поэтому на них повесили ярлык партийных отщепенцев.
Хотя в Президиуме у Хрущёва накопилось немало противников, сместить его было не так просто. Если с Берией это удалось исключительно усилиями Президиума, то только потому, что в этом деликатном вопросе их поддержала армия. Но теперь расклад был немного другой. Во главе КГБ был лояльный Хрущёву Серов, во главе армии - лояльный Жуков, которым не было никакого резона поддерживать заговорщиков и рисковать своими постами.
18 июня под предлогом празднования 250-летия Ленинграда было созвано заседание Президиума. По настоянию Маленкова, поддержанному большинством присутствующих, председательствующим на заседании был назначен Булганин. К изумлению Хрущёва, заседание Президиума подвергло его жёсткой критике. Хрущёва обвиняли в волюнтаризме, культе личности, отказе от принципов коллективного руководства партией. Наиболее активно выступал Маленков. Заговорщики планировали убрать Хрущёва с поста первого секретаря и вообще упразднить эту должность, а самого Хрущёва назначить министром сельского хозяйства (и, возможно, оставить ему пост одного из секретарей ЦК).
Однако сделать это надо было быстрым и молниеносным ударом, только так можно было одолеть Хрущёва, за которым стоял и партийный аппарат, и руководители КГБ и армии. Вопрос о смещении Хрущёва был поставлен на голосование. Большинством голосов, семью (Булганин и Шепилов сомневались, но, почувствовав, на чьей стороне перевес, примкнули к, как тогда казалось, победителям) против четырёх (помимо Хрущёва в его поддержку проголосовали Кириченко, Суслов и Микоян), Президиум принял решение об отстранении Хрущёва. Булганин распорядился разослать решение Президиума в республики и регионы, однако министр внутренних дел Дудоров - старый соратник Хрущёва, - саботировал это распоряжение.
Хрущёв также отказался выполнять решение Президиума, заявив, что на должность первого секретаря его назначал Пленум ЦК и снимать должен Пленум. Берия в своё время повёл себя так же, но после этих слов в зал зашли военные и арестовали его. Сейчас арестовывать Хрущёва было некому. К тому же у него были сторонники и в Президиуме. Микоян добился того, чтобы заседание перенесли на следующий день, поскольку Президиум собрался не в полном составе и нельзя было голосовать по такому важному вопросу без участия отдельных его членов. Это позволило Хрущёву перехватить инициативу в свои руки. В тот же день были экстренно оповещены члены и кандидаты в члены ЦК. Секретариат ЦК был исключительно лоялен Хрущёву и в его интересах было добиться Пленума, который поддержал бы его. Но Президиум это понимал и Пленум собирать не желал.
Министр обороны Жуков, поддержавший Хрущёва, организовал доставку в столицу партийной номенклатуры на самолётах ВВС. Эти военные чартеры уже на следующий день привезли в столицу около ста партийных аппаратчиков. Кроме того, Жуков выразил готовность арестовать зачинщиков выступления против Хрущёва, но против этой идеи высказался поддерживавший Хрущёва Суслов.
На следующий день на заседание Президиума в буквальном смысле слова ворвались несколько десятков членов ЦК, поднялся шум, гвалт, и заседание фактически было сорвано. Президиум долгое время отказывался принимать членов ЦК и только через несколько часов уступил. Чтобы хоть как-то организовать этот хаос, секретариат ЦК начал формирование делегации для переговоров с Президиумом, в которую должны были войти самые уважаемые члены ЦК. Целью переговоров был созыв Пленума ЦК, что требовал Хрущёв.
Переговоры длились три дня, до 21 июня. К сожалению, что именно происходило за закрытыми дверями, до сих пор практически не известно, поскольку стенограммы заседаний не велось, а непосредственные участники вспоминают о событиях достаточно скупо. Известно лишь то, что по своему накалу дискуссия не имела аналогов за очень долгое время. Булганин в отчаянии стучал кулаком по столу, Ворошилов в ужасе хватался за голову, страстно выступавшего в поддержку Хрущёва Леонида Брежнева унесли из зала без сознания, с микроинфарктом. Несмотря на болезнь, он потом прибыл на Пленум, чтобы ещё раз поддержать Хрущёва.
В конце концов Хрущёв и верный ему секретариат победили Президиум и добились созыва Пленума. Заговорщики окончательно потеряли инициативу и уже не могли рассчитывать на победу, поскольку абсолютное большинство там принадлежало сторонникам Хрущёва.

Пленум

Пленум ЦК открылся 22 июня и продолжался неделю. Тон ему задал маршал Жуков, выступивший одним из первых. Сначала он выразил недоумение попыткам сместить Хрущёва, а затем подключил тяжёлую артиллерию. На Пленум он пришёл не с пустыми руками, а с папками, в которых лежали секретные документы. На всех расстрельных списках, которые принёс Жуков, стояли подписи Молотова, Маленкова и Кагановича. Кроме того, он обвинил Маленкова в шпионаже за высшим руководящим составом армии. Он предложил Пленуму оценить роль этой троицы и вынести решение, могут ли они и дальше находиться на руководящих постах в партии.
Следом выступил министр внутренних дел Дудоров, который также документально сообщил о роли заговорщиков в сталинских репрессиях, особенно акцентировав внимание на Маленкове. Далее выступали члены так называемой Антипартийной группы, хотя правильнее было бы сказать - оправдывались.
Слово предоставили Маленкову, который вступил в горячий спор с Жуковым, доказывая, что его квартиру тоже прослушивали, как и всех остальных, а Жуков уверял, что нет. Маленков говорил, что Хрущёв стал слишком сильно «тянуть одеяло на себя», поэтому президиум и предложил упразднить пост первого секретаря, дабы соблюсти принцип коллективного управления страной.
Следом выступал Каганович, который, в отличие от Маленкова, не признававшего ответственности за «Ленинградское дело», перешёл в контратаку и, хотя и принял на себя политическую ответственность за расстрелы сталинских времён, задал встречный вопрос Хрущёву: «А вы разве не подписывали бумаги о расстреле по Украине?»
Хрущёв в ответ возразил, дескать, его вообще считали «польским шпионом» и он действительно поддерживал расстрелы, потому что верил Сталину и Политбюро и не владел всей информацией, а Каганович был в составе Политбюро и должен был знать, что на самом деле происходит, поэтому он больше виноват.
24 июня слово дали Булганину. До попытки смещения Хрущёва он считался близким к нему человеком и практически личным другом. Но, поддержав большинство на Президиуме, Булганин сделал ставку на проигравших. И на Пленуме всячески пытался оправдаться, утверждая, что его не так поняли и вообще он никогда не поддерживал ни Молотова, ни Кагановича, ни Маленкова, что всё дело в недоразумении. Он фактически перешёл на сторону Хрущёва и, дабы реабилитироваться, начал поддерживать уже его позицию, в результате чего Жуков обозвал его приспособленцем.
В тот же день выступал Молотов, который заявил, что никакой «Антипартийной группы» или фракции не существует, потому что фракции нужна политическая платформа, а её у противников Хрущёва нет, они не отрицают достижения партии, но считают необходимым указывать и на недостатки первого секретаря, в частности, на нарушение принципа коллективного руководства, о котором договорились, дабы не возвращать самые тёмные времена сталинской эпохи.
Ворошилов, на Президиуме также проголосовавший за снятие Хрущёва, как и Булганин, начал юлить. Дескать, он уже человек старый, ни к каким группам не принадлежит, случайно попал не туда, не так понял голосование, думал, Хрущёва просто хотят попросить быть помягче, а против Хрущёва он вообще ничего не имеет и всегда был и будет верным партии ленинцем.
Пленум продлился более недели. Наиболее активную роль на нём играл Жуков, горячо споривший с оправдывавшимися Маленковым, Молотовым и Кагановичем, которые оказались главными мишенями критики. Интересно, что и те, и другие пытались навесить друг на друга ярлык сталинистов. Сторонники Хрущёва пытались убедить всех, что Молотов, Каганович и Маленков - опасные идейные сталинисты, которые хотят свергнуть Хрущёва и вернуть всё как было. В свою очередь, противники Хрущёва пытались доказать, что сам Хрущёв всё больше напоминает Сталина своим стремлением сосредоточить всю власть в своих руках, грубостью, нетерпимостью к критике и попыткой создания своего собственного культа личности.
29 июня 1957 года Пленум завершился триумфом Хрущёва. В этот день было принято постановление «Об антипартийной группе». Молотова, Маленкова и Кагановича обвинили в сопротивлении линии партии в области освоения целины, во внешней и внутренней политике. Они также были охарактеризованы как «сектанты и догматики».

Итоги

Постановление Пленума гласило: «Осудить как несовместимую с ленинскими принципами нашей партии фракционную деятельность антипартийной группы Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ним Шепилова» и вывести их из состава Президиума и ЦК.
«Примкнувший к ним Шепилов» вообще не относился к сталинской гвардии и считался выдвиженцем Хрущёва, но, ошибочно оценив расклад сил на Президиуме и решив, что победят противники Хрущёва, перебежал в их лагерь и выступил против патрона. За это Хрущёв демонстративно его наказал, особо отметив в постановлении Пленума, хотя Шепилов был лишь кандидатом в Президиум и на голосовании не имел решающего голоса, в отличие от членов.
Маленков был отправлен работать директором электростанции в Казахстане, Каганович - директором завода в Асбесте, а Молотов - послом в Монголию. Все они были исключены из состава Президиума.
Однако Хрущёв не мог выгнать всех членов Президиума, проголосовавших против него, ведь тогда становилось очевидно, что против первого секретаря выступило большинство Президиума, а не жалкая фракционная группа маргиналов-отщепенцев. Поэтому из семи голосовавших за смещение Хрущёва ему пришлось оставить четверых: Булганина, Ворошилова, Первухина и Сабурова. Последние двое, будучи не столь известными фигурами, как Булганин и Ворошилов, всё же были понижены: Первухин переведён из членов Президиума в кандидаты, а также перемещён с поста министра среднего машиностроения до председателя Государственного комитета по внешним экономическим связям, а Сабуров выведен из состава Президиума и назначен заместителем Первухина в комитете по внешним связям.
Тем не менее со временем Хрущёв разделался со всеми, хотя и весьма гуманно в сравнении с недавними сталинскими временами. В 1958 году Булганин был смещён с поста председателя Совета министров (который занял Хрущёв, окончательно упрочивший единоличную власть), лишён маршальского звания и отправлен директором в ставропольский совнархоз.
Маленков, Молотов и Каганович в начале 60-х были исключены из партии, Шепилов был лишён звания члена-корреспондента Академии наук и также исключён из партии. Избежал репрессий только Ворошилов, который, хотя и подвергался критике, спокойно доработал до пенсии на высоких постах.
Парадоксально, но выступивший против Хрущёва Булганин пересидел яростно поддерживавшего Хрущёва Жукова, который уже в октябре 1957 года решением Пленума был лишён всех постов под предлогом того, что он стремился принизить роль политических органов в партии, а также за то, что «зашёл так далеко в отрыве от партии, что в некоторых его выступлениях стали прорываться претензии на какую-то особую роль в стране».
Не то чтобы у Хрущёва было к Жукову что-то личное, просто маршал сыграл ключевую роль в двух маленьких государственных переворотах за четыре года. И Хрущёву было совершенно очевидно, что если кто-то задумает сместить его, то первым делом пойдёт к маршалу, который обладает достаточным влиянием и популярностью и в последние годы явно пристрастился к политическим баталиям. Поэтому с лояльным, но слишком опасным и набравшим политический вес маршалом Хрущёв расправился безжалостно.
За несколько июньских дней Хрущёв превратился из практически списанного в утиль политика в абсолютного триумфатора, с поразительной лёгкостью и даже без пролития крови одолевшего всех врагов и конкурентов и перешедшего к единоличному правлению страной. Следующие семь лет у Хрущёва не было конкурентов. Только в 1964 году он был свергнут при непосредственном участии Леонида Брежнева. Того самого товарища Брежнева, который в 1957 году так бился за Хрущёва, не щадя живота своего, что заработал микроинфаркт и покинул поле битвы только на носилках.

14 октября 1964 года в истории СССР началась новая эпоха. Пленум ЦК КПСС освободил от занимаемой должности первого секретаря компартии Никиту Хрущёва. Произошёл последний в советской истории "дворцовый переворот", сделавший новым лидером партии Леонида Брежнева.

Официально было объявлено, что Хрущёв уходит в отставку в связи с состоянием здоровья и преклонным возрастом. Советских граждан об этой отставке известили лаконичным сообщением в газетах. Хрущёв просто исчез из общественной жизни: перестал появляться на публике, мелькать на экранах телевизоров, в радиоэфирах и на передовицах газет. Его старались не упоминать, словно его и не было. Только много позже стало известно, что Хрущёва удалось сместить благодаря хорошо продуманному заговору, в который оказалась вовлечена практически вся номенклатурная элита. Первого секретаря сместили те люди, которых он сам некогда возвысил и приблизил к себе. Лайф выяснил обстоятельства бунта "верных хрущёвцев".

Хотя Никита Хрущёв всегда выступал в амплуа сельского простофили, всем своим видом показывая, что к нему не стоит относиться серьёзно, на самом деле он был совсем не так прост. Он уцелел в годы сталинских репрессий, при этом занимая достаточно высокие посты. После смерти Сталина он вместе с соратниками по ближнему кругу вождя скооперировался против Берии. Затем сумел одолеть ещё одного политического тяжеловеса - Маленкова, который был первым среди равных в постсталинском СССР.

Наконец, в 1957 году, когда старая сталинская гвардия объединилась против Хрущёва, ему удалось почти невероятное. Он сумел удержать власть, отбив атаку таких тяжеловесов, как Ворошилов, Молотов, Каганович, Булганин и Маленков.

Оба раза Хрущёву очень помогла советская номенклатура. Он сделал на неё ставку ещё в 1953 году и не прогадал. Эти люди совсем не желали возвращения сталинских времён, когда вопросы жизни и смерти определялись, в некотором роде, слепым жребием. И Хрущёв смог убедить их поддержать его, дав гарантию, что возврата к старому не будет и никого из высоких чинов он не обидит.

Хрущёв хорошо понимал все тонкости властных интриг. Возвышал тех, кто был бы к нему лоялен и признателен ему за карьерный рост, избавлялся от тех, кому сам был обязан. Например, маршал Жуков, сыгравший огромную роль и в свержении Берии в 1953 году, и в разгроме сталинской гвардии в 1957 году, оперативно был уволен со всех постов и отправлен в отставку. Ничего личного у Хрущёва к Жукову не было, просто он был его должником, а ни один руководитель не любит оставаться должником перед кем-либо.
Хрущёв умело подбирал своё окружение, возвышая тех, кто ранее занимал руководящие посты второго-третьего порядка. К началу 60-х в рядах высшей партийной номенклатуры было всего три человека, которые не были обязаны своим выдвижением Хрущёву и сами по себе являлись весьма крупными фигурами. Это Алексей Косыгин, Михаил Суслов и Анастас Микоян.

Косыгин ещё в сталинское время неоднократно занимал различные наркомовские и министерские должности, возглавлял РСФСР, а кроме того, был заместителем председателя Cовета Министров СССР, то есть замом самого Сталина.

Что касается Суслова, то он всегда стремился остаться в тени. Тем не менее занимаемые им должности свидетельствуют о том, что он был очень влиятельным человеком уже при Сталине. Он был не только секретарём ЦК, но и руководил партийной пропагандой, а также международными партийными сношениями.

Что касается Микояна, то на конкурсе самых "непотопляемых" политиков он с огромным отрывом выиграл бы первый приз. Просидеть на руководящих постах все бурные эпохи "от Ильича до Ильича" - это великий талант. Забегая вперёд: Микоян был единственным, кто выступил против смещения Хрущёва.

Все остальные выдвинулись на первые роли уже при Хрущёве. При Сталине они входили в номенклатурную элиту, но второго-третьего ранга (Шелепин, например, был главой комсомола).Такой расклад должен был гарантировать Хрущёву правление без всяких тревог и волнений за своё кресло. Всех людей он подобрал лично, зачем же им бунтовать против него? Однако в итоге получилось так, что большую роль в хрущёвском свержении сыграли именно его ставленники.

Причины заговора

Никита Хрущёв (второй слева), 1-й секретарь Московского горкома и обкома ВКП(б), и Анастас Микоян (второй справа), нарком пищевой промышленности, на праздновании Дня авиации на аэродроме в Тушине. Фото: © РИА Новости/Федор Кислов

С первого взгляда причины хрущёвского отстранения совсем неочевидны. Вроде бы номенклатура при нём жила и не тужила. Никаких чёрных воронков по ночам и допросов в подвалах. Все привилегии сохранены. Начальник, конечно, взбалмошный, но в целом говорит правильные вещи - о необходимости возврата к ленинским заветам коллективного управления страной. При Сталине был великий вождь и партия, с которой можно было делать всё что угодно. Члена политбюро запросто могли объявить английским или немецким шпионом и расстрелять. А теперь коллективное руководство. Хоть Хрущёв и тянет одеяло на себя, но у всех свои слабости, в конце концов, он не зарывается.
Но так было только до поры до времени. С конца 50-х, когда Хрущёв наконец-то избавился от всех видимых конкурентов и перешёл к единоличному правлению, он постепенно начал забывать то, что сам пропагандировал ещё несколько лет назад. На словах коллективное правление страной сохранялось, но на деле первый секретарь принимал ключевые решения единолично или же настойчиво их продавливал, не прислушиваясь к возражениям. Это стало вызывать сильное недовольство в высших рядах номенклатуры.

Само по себе это обстоятельство не стало причиной смещения Хрущёва, хотя и внесло свою лепту. Хрущёв фонтанировал идеями, как только его осеняло, он сразу же требовал претворения этой идеи в жизнь, невзирая не реальные возможности. При этом провалы, которые случались достаточно часто, он сваливал на подчинённых, тогда как успехи приписывал себе. Это тоже обижало высоких партийных чинов. За десятилетие они успели позабыть сталинские времена, и Хрущёв, ранее казавшийся им избавителем, сейчас начинал раздражать своей суетливостью, грубой манерой общения. Если раньше высокие чины жили со смутным предчувствием ночного звонка в дверь, то теперь уже с предчувствием взбучки от первого секретаря за очередной провал, который неминуем, потому что реформа совершенно не продумана, но её внедрения Хрущёв требует во что бы то ни стало.

Главной ошибкой генсека стала затеянная им административная реформа, ударившая по позициям партийной номенклатуры. В своё время Маленков уже совершил непростительную ошибку, которая стоила ему власти: он начал урезать льготы партийных чинов, делая ставку на государственный аппарат. В этой ситуации подсуетиться и переманить на свою сторону номенклатуру было для Хрущёва делом техники. Но теперь он сам допустил ошибку.

Большое недовольство вызвало внедрение советов народного хозяйства. Совнархозы по сути приняли на себя управление отраслевыми предприятиями на местах. Хрущёв рассчитывал этой реформой избавить производство от излишних бюрократических препонов, но только настроил против себя высшую номенклатуру, которая лишилась части своего влияния, тогда как ранг областных аппаратчиков в совнархозах приблизился едва ли не к министерскому.
Кроме того, реформы затронули и организацию самой партии. Райкомы вообще упразднялись, а обкомы были разделены на производственные и сельскохозяйственные, которые отвечали за состояние дел каждый в своей области. Обе реформы вызвали настоящие тектонические сдвиги, партийные чины то и дело перемещались с места на место, а то и теряли свои посты. Все снова вспомнили, что такое страх потери "тёплого" рабочего места.

Обе реформы, особенно партийная, вызвали тихое, но яростное негодование номенклатуры. Она снова не чувствовала себя в безопасности. Хрущёв клялся, что не навредит, но обманул. С этого момента первый секретарь больше не мог рассчитывать на поддержку этих слоёв. Номенклатура его породила - номенклатура его и убьёт.

Заговорщики

Против Хрущёва объединились практически все высшие партийные и государственные чины. У всех для этого были свои мотивы. У кого-то личные, кто-то присоединился за компанию, чтобы не быть белой вороной. Но всех объединяло то, что они стали видеть в первом секретаре угрозу своему благополучию, либо же помеху своей карьере.

Хрущёв и Брежнев были хорошо знакомы ещё со времён работы в УССР. После смерти Сталина Хрущёв не забыл своего старого знакомого и сделал много для его возвышения. На рубеже 50–60-х годов Леонид Брежнев был одним из самых доверенных людей Хрущёва. Именно ему Хрущёв доверил курировать один из самых важных имиджевых проектов - освоение целины. О его важности достаточно сказать, что значительная часть советского руководства была настроена против этого проекта и его провал мог очень дорого обойтись Хрущёву.
Именно Хрущёв ввёл его в секретариат и Президиум ЦК, а позже сделал председателем Президиума Верховного Совета СССР. В июле 1964 года Хрущёв решил сместить Брежнева с поста председателя Президиума ВС. Даже по стенограмме заседания чувствуется, что это вызвало очень сильное недовольство Брежнева, которому нравилось ездить по заграничным странам в роли неформального "президента" государства. Хрущёв на заседании был весел и буквально фонтанировал шутками и прибаутками, тогда как Брежнев говорил крайне лаконично и односложно.

Алексей Косыгин был одним из немногих людей, кто мог смотреть на Хрущёва свысока, поскольку свою карьеру сделал ещё при Сталине. В отличие от большинства советских высокопоставленных руководителей, Косыгин сделал карьеру не по партийной линии, а по линии кооперации и промышленности, то есть был скорее технократом.
Убрать его было не за что, да и незачем, поскольку он действительно разбирался в советской промышленности. Приходилось терпеть. При этом не было секретом довольно прохладное отношение Косыгина и Хрущёва друг к другу. Хрущёв недолюбливал его за "старые взгляды", а Косыгин не любил первого секретаря за дилетантский подход к серьёзным проблемам. Косыгин без долгих раздумий присоединился к заговору.

Суслов

Михаил Суслов был влиятельным идеологом уже во времена Сталина. Для Хрущёва - а впоследствии и Брежнева - он был незаменимым человеком. У него была огромная картотека, где хранились исключительно цитаты из работ Ленина на все случаи жизни. И товарищ Суслов мог абсолютно любое решение партии представить как "ленинское" и значительно укрепить его авторитет, поскольку оспаривать Ленина в СССР никто себе не позволял.

Поскольку Хрущёв почти не имел образования и даже толком не умел писать, он не мог, подобно Ленину или Сталину, выступать теоретиком партии. Эту роль взял на себя Суслов, находивший идеологическое обоснование всем реформам первого секретаря.

Суслов не имел личных претензий к Хрущёву, но присоединился к заговору, почувствовав за ним силу. Более того, играл в нём активнейшую роль. Именно Суслову доверили идеологическое обоснование причин снятия Хрущёва с должности.

"Комсомольцы"

Члены группировки "шелепинцев". Они же "комсомольцы". Наиболее видными её представителями были Александр Шелепин и Владимир Семичастный. Лидером в этом тандеме был первый. В последний год жизни Сталина Шелепин возглавил советский комсомол. Там он и сблизился с Семичастным, который стал его доверенным человеком. Когда Шелепин покинул комсомол, он составил протекцию товарищу, который и заменил его на этой должности. В дальнейшем то же самое произошло и с КГБ.

Шелепин был очень многим обязан Хрущёву. Должность главкомсомольца хоть и была видной, но всё же далеко не перворанговой. А Хрущёв назначил Шелепина руководить могущественным КГБ с чёткой задачей: крепко подчинить структуру партии. А в последние годы хрущёвского правления Шелепин возвысился до должности заместителя председателя Совета Министров, то есть самого Хрущёва.

При этом Шелепин наряду с Семичастным играл одну из ключевых ролей в смещении своего патрона. Во многом из-за того, что смещение открывало ему грандиозные перспективы. Фактически Шелепин был самым могущественным среди заговорщиков. Он крепко контролировал КГБ, кроме того, имел свою негласную партийную группировку "комсомольцев", в которой находились его былые сподвижники по ВЛКСМ. Смещение Хрущёва открывало ему путь к власти.

Бывший глава Украинской ССР. Был знаком с Никитой Сергеевичем ещё по работе в УССР и считался верным хрущёвцем. В своё время Подгорный сыграл немалую роль в решении вопроса о перезахоронении Сталина, однако после административной реформы Хрущёва резко к нему охладел. Кроме того, в 1963 году последний подверг его жёсткой критике за неурожай в УССР и снял с поста. Тем не менее, чтобы не обижать старого товарища, перевёл его в Москву и нашёл место в Секретариате ЦК.
Николай Подгорный играл в заговоре важную символическую роль. Он должен был обеспечить в нём участие украинской высшей номенклатуры, что стало бы особо сильным ударом для Хрущёва, ведь Украину он считал своей вотчиной и всегда пристально следил за ней, даже став первым секретарём.

В обмен на участие в заговоре Подгорному было обещано место председателя Президиума Верховного Совета.

Малиновский

Министр обороны. Нельзя сказать, что своей карьерой был обязан Хрущёву, поскольку маршалом стал ещё при Сталине. Тем не менее он немало сделал для него. В своё время после катастрофической Харьковской операции Сталин подумывал применить крутые меры к Малиновскому, но его отстоял Хрущёв, бывший членом военного совета фронта. Благодаря его заступничеству Малиновский отделался только лишь понижением в должности: из командующего фронтом он стал командующим армией.

В 1957 году после смещения опасного Жукова Хрущёв назначил давнего знакомого министром обороны. Однако всё это не помешало Родиону Малиновскому без особых колебаний присоединиться к заговору. Впрочем, его роль была не так уж велика: от него требовалось только обеспечить нейтралитет армии, то есть исключить попытки Хрущёва воспользоваться этим ресурсом для противодействия заговорщикам.

Игнатов

Николай Игнатов был одним из немногих людей, которым был обязан Хрущёв, а не они ему. За три месяца до смерти Сталина он вошёл в состав Секретариата ЦК и советского правительства, заняв должность министра заготовок, однако сразу после смерти вождя лишился всех постов и занимал руководящие должности в провинциальных обкомах.

Игнатов сыграл большую роль в спасении Хрущёва в 1957 году. Он был одним из членов ЦК, которые прорвались на заседание Президиума и потребовали созыва Пленума ЦК, благодаря чему удалось перехватить инициативу из рук Молотова, Маленкова и Кагановича. На Пленуме большинство было за Хрущёва, что и позволило ему остаться у власти, а "антипартийную группу" заговорщиков лишили всех постов и изгнали из КПСС.

В благодарность Хрущёв сделал Игнатова председателем Президиума ВС РСФСР и своим заместителем в Совете Министров. Тем не менее Игнатов стал активным участником заговора - во многом из-за своей амбициозности, склонности к интригам и закулисным манёврам.

Смещение Хрущёва

План свержения первого секретаря родился на охоте. Именно там ключевое ядро заговорщиков достигло согласия о необходимости смещения Хрущёва и активизации работы с номенклатурой.

Уже в сентябре 1964 года ядро заговорщиков было сформировано. Фактически все ключевые лица партии примкнули к заговору. В этих условиях привлечь на свою сторону остальную часть номенклатуры на случай необходимости созыва Пленума было уже делом техники.

План был прост. Президиум ЦК на специальном заседании подвергал Хрущёва суровой критике и требовал его отставки. Если он не соглашался, созывался Пленум ЦК, на котором Хрущёва опять подвергали жёсткой критике и требовали отставки. Этот сценарий полностью повторял события 1957 года, когда так называемая антипартийная группа из числа сталинской гвардии заручилась поддержкой большинства членов Президиума, но Пленум в тот раз отстоял Хрущёва. Теперь была проведена соответствующая подготовка, чтобы Пленум этого не сделал. На тот случай, если бы Хрущёв начал сопротивляться и отказался уходить, должен был быть зачитан доклад с убийственной критикой недостатков его правления.

Помимо резкой критики личных недостатков Хрущёва (начал дрейфовать в сторону культа личности, тянет одеяло на себя, крайне груб с подчинёнными) он содержал и критику политики Хрущёва (снижение темпов роста экономики, ухудшение ситуации в промышленности и сельском хозяйстве). К Хрущёву выдвигалось множество претензий, причём вплоть до того, что он отстаивал строительство пятиэтажек вместо больших высоток, что привело к снижению плотности застройки в городах и "удорожанию коммуникаций".
В самом конце доклада огромная его часть была посвящена реорганизации партии, потому как уровень жизни трудящихся и вопросы сельского хозяйства - это, конечно, интересно, но вот подкоп под партию - это святое. Это то, что каждый номенклатурщик буквально ощущал на себе и с чем не смог смириться. Тяжёлая артиллерия, после которой не согласных со смещением Хрущёва уже не могло быть. Подробно расписывалось, почему реорганизация партии грубо противоречит ленинским принципам и вызывает недовольство у всех партийных чинов ("люди не могут теперь нормально работать, они живут, так сказать, под страхом новых реорганизаций").

Однако заговор едва не сорвался. В сентябре Хрущёв получил информацию о подозрительных намерениях членов Президиума от шефа охраны одного из заговорщиков - Николая Игнатова. Однако Хрущёв на удивление безразлично отнёсся к этому факту и совершенно спокойно уехал в Абхазию на отдых. Только лишь попросил Микояна встретиться с ним и проверить информацию. Микоян просьбу шефа выполнил, впрочем, не развивая бурной деятельности. Вскоре он также уехал на отдых.

Отсутствием вождя воспользовались заговорщики, которые прорабатывали последние вопросы на закрытом заседании Президиума. Фактически они контролировали все рычаги. КГБ и армия подчинялись им, даже хрущёвская вотчина - Украина - тоже. И предыдущий первый секретарь местной компартии Подгорный, и действующий - Шелест, поддерживали заговорщиков. Хрущёву было просто не на кого опереться.

Теперь требовалось вызвать Хрущёва в Москву под предлогом срочного участия в заседании Президиума. Шелест вспоминал: "Решили, что позвонит Брежнев. И мы все присутствовали, когда Брежнев разговаривал с Хрущёвым. Страшно это было. Брежнев дрожал, заикался, у него посинели губы". Шелепин также свидетельствовал, что Брежнев долго "трусил позвонить". Впрочем, стоит отметить, что оба позднее были обижены на Брежнева и могли приукрасить факты в мемуарах.

Закрытое заседание Президиума состоялось 12 октября. А 13-го должен был прилететь из Пицунды Хрущёв. Прилетевшего в Москву Никиту Сергеевича не мог не насторожить тот факт, что его не приехал встречать никто из Президиума, только шеф КГБ Семичастный.

После прибытия первого секретаря все члены Президиума дружно подвергли жёсткой критике как его личные качества, так и политические ошибки и неудачи. Самое главное, что всё это происходило в соответствии с идеологическими установками самого Хрущёва. За три месяца до этих событий, в июле 1964 года, когда он снимал Брежнева с его поста, Хрущёв заявил: "Нам сейчас не завинчивать гайки надо, а надо показать силу социалистической демократии. При демократии, конечно, может быть всякое. Раз демократия, то и руководство может быть подвергнуто критике. И это надо понимать. Без критики нет демократии. Тогда раз сказал, значит, враг народа, тащи его в каталажку с судом или без суда. От этого мы ушли, это мы осудили. Поэтому, чтобы было более демократично, надо устранить препятствия: освободить одного и выдвинуть другого".

Именно в соответствии с этим заявлением и действовали заговорщики. Дескать, какой заговор, у нас социалистическая демократия, как вы сами и хотели, товарищ первый секретарь. Вы же сами говорили, что без критики нет демократии и даже руководство может быть подвергнуто критике.

Заговорщики били Хрущёва его же оружием, обвиняя в культе личности и нарушении ленинских принципов. Это были именно те обвинения, которые Хрущёв когда-то выдвигал в адрес Сталина.
Первый секретарь целый день слушал критику в свой адрес. Он особо не пытался возражать. Грубость с подчинёнными и несдержанность на слова он признавал, некоторые ошибки тоже. Разве что только партийную реформу с разделением обкомов и отменой райкомов пытался оспорить, понимая, что это, видимо, главная причина восстания номенклатуры.

На следующий день, 14 октября, заседание Президиума продолжилось, поскольку в один день все не уложились. Никто из прежних "верных хрущёвцев" не выступил в поддержку своего шефа. Все разбили его в пух и прах. На стороне Хрущёва оказался только Микоян, который был одним из немногих, кто вообще ничем не был ему обязан. Хитрый Микоян тоже присоединился к критике шефа, однако в конце оговорился, что считает нужным оставить Хрущёва в руководстве партии, но при этом лишить его части полномочий и поста председателя Совета Министров.

Наконец с последним словом выступил Хрущёв. Он верно оценил ситуацию и не стал бороться до конца. Он был уже далеко не молод, ему исполнилось 70, и он не стремился удержать власть любой ценой. К тому же он был искушён в аппаратных интригах и прекрасно понимал, что на этот раз его подловили, перехватив все рычаги, и сделать он ничего не сможет. А если будет упрямиться, то сделает себе же хуже. Чего доброго, ещё отправят под арест.

В последнем слове Хрущёв сказал: "Не прошу милости - вопрос решен. Я сказал товарищу Микояну: "Бороться не буду, основа одна". Зачем буду искать краски и мазать вас? И радуюсь: наконец партия выросла и может контролировать любого человека. Собрались и мажете г..ном, а я не могу возразить. Чувствовал, что я не справляюсь, а жизнь цепкая, зазнайство порождало. Выражаю согласие с предложением написать заявление с просьбой об освобождении".

В тот же вечер открылся внеочередной Пленум ЦК, на котором была согласована отставка Хрущёва. "В связи с состоянием здоровья и достижением преклонного возраста". Поскольку Хрущёв не стал сопротивляться, разгромный доклад решено было не озвучивать на Пленуме. Вместо этого с более мягкой речью выступил Суслов.

На этом же Пленуме было одобрено разделение должностей первого секретаря и председателя Совета Министров. Партию возглавил Брежнев, а главой правительства стал Косыгин.

Хрущёву сохранили дачу, квартиру, личный автомобиль и допуск в кремлёвскую столовую. На большее он и не претендовал. Для него большая политика закончилась. А вот для победителей всё только начиналось. Брежнев многими рассматривался в качестве временной и компромиссной фигуры. Он был не очень хорошо известен широким массам, к тому же производил обманчивое впечатление добродушного тюфяка, неискушённого в интригах. Большие амбиции были у Шелепина, сохранившего пост заместителя председателя Совмина и опиравшегося на своих "комсомольцев". Далеко идущие планы были и у бывшего руководителя УССР Подгорного, который был не прочь повторить путь Хрущёва. Укрепил своё влияние и проводил самостоятельную линию Косыгин. Всем им предстояла борьба за влияние. Но это уже другая история.

© 2024 Про уют в доме. Счетчики газа. Система отопления. Водоснабжение. Система вентиляции